Босс и мать-одиночка в разводе

3

— Принесла, — бросает Катя, секретарша Германа, без лишних церемоний и ставит на ближайший стол, заваленный папками с отчетами, большой плоский пакет.

Высокая, поджарая, с идеальной укладкой и безупречным макияжем, который даже в семь вечера выглядит так, будто его только что нанесли визажисты. От нее веет холодным цветочным парфюмом.

Я стою у окна пустого отдела и нервно кусаю губы.

Мониторы на столах еще горят мерцающим синим светом, застыв на полпути между рабочим столом и спящим режимом. Воздух пахнет остывшим металлом, пластиком и бумагой.

Катя одним движением смахивает стопку бумаг в сторону, освобождая место, и начинает выкладывать содержимое пакета.

Сначала на стол ложится черное бархатное платье. Оно бесшумно распластывается по поверхности стола. Маленькая белая бирка на тонкой ленточке тихо шлепается о столешницу.

Ткань нежная, ворсистая, и мои пальцы сами тянутся к ней, чтобы прикоснуться, но я сжимаю их в кулаки.

Затем она ставит рядом коробку из плотной глянцевой бумаги с темно-бордовым логотипом, который приводит молодых дур в восторг. Это те самые туфли, что стали легендой.

Но Катя не останавливается. Она снова ныряет рукой в большой бумажный пакет и извлекает оттуда еще одну вещь — широкую плоскую коробочку, обтянутую бархатом цвета ночного неба. На крышке вышита серебряная нитью маленькая, но от этого не менее надменная, звездочка.

Катя смотрит на меня, явно ожидая какого-то признака жизни, но я стою и молчу.

Катя с легким раздражением сама открывает замысловатую магнитную застежку. Крышка поднимается беззвучно, и она поворачивает коробку в мою сторону.

Воздух застревает у меня в горле.

Внутри, на черном бархатном ложе, лежит колье. Не просто какая-то цепочка, а настоящее произведение искусства.

Тонкая паутинка из белого золота или платины, усыпанная десятками, нет, сотнями крошечных бриллиантов, которые даже под тусклым светом люминесцентных ламп вспыхивают ледяными, радужными искрами.

Они переливаются, играют, будто живые, рассыпаясь по шее невесомым, ослепительным водопадом. Рядом лежат серьги — такие же сверкающие капли на таких же изящных, тонких крючках. От всей этой красоты становится физически больно.

— Выбрала по своему вкусу, — тихо, но очень четко говорит Катя. В ее голосе насмешка. — Должно вам подойти. Как любят говорить женщины, — она делает театральную паузу, и на ее губах появляется ехидная, колкая улыбка, — бриллианты — не для молодости. Они для зрелости.

Опять хмыкает

— А вы у нас как раз очень зрелая женщина, — заканчивает он тираду о бриллиантах.

Она щелкает коробочкой, захлопывая ее с тихим щелчком и ставит ее поверх коробки с туфлями. Ее взгляд становится жестким, деловым.

— Покажите свои руки.

Я почти машинально протягиваю руки ладонями вверх, как нищенка. Катя с легким, брезгливым вздохом берет мои пальцы — ее прикосновение прохладное и неуютное — и переворачивает мои руки, изучая тыльные стороны.

Внимательно, под увеличительным стеклом своего презрения, рассматривает мой маникюр — скромный, с бежевым лаком.

Людка два дня назад потащила меня делать маникюр со словами «в сорок пять тоже надо стараться».

Сейчас я мысленно целую Людку в макушку.

За мои ноготки мне не стыдно.

— Хоть с ногтями все в порядке, — удовлетворенно кивает Катя, отпуская мои руки, будто только что проверила товар на складе и он, к ее удивлению, не совсем испорчен.

Она отступает от стола, снова становясь стройной и недружелюбной колонной.

— Переодейвайтесь. И поторопитесь.

Она хмурится, ее идеальные бровки сходятся к переносице.

— Не стоит заставлять Германа ждать. Он человек очень нетерпеливый. Ненавидит ждать лишнюю секунду.

И в этой тихой, недовольной реплике я вдруг ловлю нотку чего-то знакомого. Ревности.

Острой, колючей, как иголка кактуса. И до меня доходит с кристальной, почти обжигающей ясностью: эта холодная красотка состоит с нашим генеральным в тайных отношениях.

Ну, конечно.

Она красивая, молодая, и ее, наверное, очень приятно трогать за всякие разные места.

В отличие от меня. Я немолодая, невыгодная и некрасивая.

— Переодевайтесь, — вновь, уже с ледяным нетерпением, бросает она и, развернувшись на каблуках, резко выходит из кабинета, оставив меня наедине с обновками.

Он слишком раздраженно закрывает дверь. С громким и несдержанным хлопком.

Тяжелый вздох сам вырывается из моей груди. Господи, зачем я только ввязалась в эту сомнительную игру циничного мужика?

Я уже всем нутром чую, что этот вечер будет одним сплошным, затяжным унижением.

Нехотя подхожу к столу. Беру в руки черное бархатное платье. Ткань невероятно мягкая, тяжелая, струящаяся сквозь пальцы. Она пахнет новизной, дорогим магазином и чужой, роскошной жизнью.

Смотрю на коробку с бриллиантами. За один этот «комплектик», наверное, можно было бы купить небольшую квартирку или хорошую машину.

Кабинет вокруг тихо гудит от работающих системных блоков. Где-то мигает забытый принтер.

За окном уже совсем стемнело, и в темных стеклах отражаюсь я — блеклая, испуганная.

Ну да, с такой можно быть только по великой любви.

— Зато поем лобстеров, — шепчу я. — И морских ежей.