Босс и мать-одиночка в разводе

4

Я стою перед узким зеркалом, которое спряталось за шкафом с толстыми папками.

Бархатное платье облегает меня с пугающей точностью. Пошив такой, что не скрывает ровно ничего.

Он подчеркивает мою плоскую, почти мальчишескую грудь и этот ненавистный небольшой животик, который под мягким давлением бархата кажется огромным, выпирающим шаром.

Я пытаюсь втянуть его, задерживаю дыхание до головокружения, но стоишь выдохнуть — и он возвращается на место, еще более заметный, наглый. Я выгляжу так, будто на пятом месяце.

Тяжелый, гулкий вздох срывается с моих губ. Да, фасон выбран Катей исключительно удачно… для того, чтобы я выглядела максимально нелепо.

Дорогое уродство. Этот черный бархат, наверное, стоил тысяч десять долларов, но сидит на мне, как мешок на скелете, только скелет этот почему-то еще и беременный.

Поправляю тонкие бретельки на своих покатых, вечно опущенных плечах. Собираю свои поредевшие волосы в жалкий пучок и закалываю шпильками, которые больно впиваются в кожу головы.

Придирчиво разглядываю в зеркале свое отражение. Бриллианты. Колье лежит на ключицах холодной, ослепительной паутиной. Серьги-капли мерцают и переливаются под мертвенным светом люминесцентных ламп, бросая на шею радужные зайчики.

Они невероятно красивы. И так же невероятно чужды мне. Вычурно, пафосно, как нарядная елка на помойке.

Я вся собранная, дорогая, богатая. И абсолютно нелепая. Нелепость в бархате и бриллиантах.

Я массирую виски, закрываю глаза. Я должна собраться. Должна быть рассудительной.

«Пять зарплат, — шепчу я себе, — лобстеры, морские ежи, куртка для Сашки». Открываю глаза. В зеркале смотрит на меня напуганная, блеклая женщина, наряженная в чужие грезы. Ну да, с такой можно быть только по великой любви. Или по великому помешательству.

Торопливо, почти бегу к двери. Каблуки — убийцы. Высоченные шпильки, на которых я уже лет двадцать не ходила. Иду медленно, неуверенно, пошатываясь, как новорожденный жираф на льду. Каждый шаг отдает напряжением в икрах.

Выхожу в темный пустой коридор. Свет здесь уже погашен, только аварийные лампы отбрасывают длинные, пугающие тени. Тишина давит на уши, и в этой тишине гулко, как выстрелы, отдаются мои неуверенные шаги — тук-тук-тук по полированному полу.

И вдруг… замираю. Кроме стука каблуков, доносится еще что-то. Приглушенный, кокетливый смех. Из-за двери отдела маркетинга. Прислушиваюсь, затаив дыхание. Узнаю голос Кати — томный, ласковый и игривый.

— Я думала, ты меня с собой возьмешь на ужин, — слышу я ее сдавленное бормотание. — Знаешь ведь, я тебя люблю, Герман.

Раздается знакомое густое вздох — Герман Иванович.

— Ты слишком красивая для этого цирка, — говорит он, и в его голосе слышится легкая усмешка. — Моя бывшая сразу признает свое сокрушительное фиаско перед твоей молодостью и очарованием. А мне сегодня хочется поразвлечься на этом сборище напыщенных родственников. По-другому.

Следует новый взрыв кокетливого, довольного смешка Кати. А потом… потом тишина наполняется другими звуками.

Влажными, причмокивающими. Они целуются. Страстно, жадно. А потом раздается тихий, томный, по-кошачьи голодный стон Кати, и звук становится еще более откровенным, влажным, быстрым.

Похоже, они уже на грани того, чтобы слиться воедино прямо на чьем-то столе, среди бумаг и компьютеров.

И в этот самый момент мой нос, который весь день чесался, сдает окончательно. Ячихаю.

Это не тихое и милое «апчхи», а громогласный, несдержанный рев, как у бегемота, которому в ноздрю залетела целая муха. А, может, сразу три мухи.

Мой чих — как пушечный выстрел. С эхом, что прокатывается по пустому коридору.
Я сама от моего чиха вся вздрагиваю и зажмуриваюсь, кусая губу до боли. В носу щекотно и предательски чешется снова.

Сейчас опять чихну, проклятье.

В отделе маркетинга мгновенно воцаряется гробовая, давящая тишина. Потом раздается шорох одежды, шаги, и я различаю недовольный, злой шепот Кати:

— Теперь я понимаю, почему ты среди всех выбрал именно эту старую клушу… Она и правда всех выбесит. Я сама уже готова ее прибить.

Дверь распахивается шире, и на пороге возникает Герман Иванович. Он поправляет манжет безупречно белой рубашки, на лице — ни тени смущения, только легкое раздражение, будто его отвлекли от важного дела. Что, в общем-то, так и есть.

— Танюша, — произносит он своим низким, густым баритоном, который кажется еще громче в немой тишине коридора. — Ты уже здесь. И уже чихаешь, как заблудившийся в тумане одинокий паровоз. Вот так обязательно чихни на мою бывшую жену. Я накину к твоей премии еще половину зарплаты. Договорились?