Босс и мать-одиночка в разводе

14

Буся продолжает яростно, с захлебывающимся рыком жевать указательный палец Германа.

Он лишь усмехается, низко, глухо, по-медвежьи, и ловко хватает мою лохматую разбойницу за шкирку. Рык моментально сменяется обиженным повизгиванием.

— Аррр-иии! — протестует Буся, беспомощно болтая в воздухе короткими лапками.

Но Герман уже подхватывает ее деловито на руки, прижимает к дорогому пиджаку, игнорируя ее новые попытки вцепиться беззубым ртом в его манжет. Она жует ткань, чавкает, пуская слюни на идеальную шерсть рукава.

— Буся? — вновь из темноты снова доносится голос Сашки. — Кто там тебя обижает?

Я делаю шаг навстречу, наступая острым каблуком в о что-то мягкое.

Не хочу думать, что это собачьи какашки.

— Кажется, ты в дерьмецо наступила, Танюша, — вздыхает Герман. — Но ты не переживай, я тоже вляпался пока шел за тобой. К деньгам.

Из тени под раскидистым тополем на детскую площадку выскакивает Саша. Он замирает под тусклым светом фонаря, и я вижу его во всех подробностях: черная толстовка с капюшоном, спортивные штаны, массивные белые кроссовки, которые он сам отбеливает по вечерам зубной пастой.

Его рыжеватые волосы растрепаны, а лицо, усыпанное веснушками, резко напрягается при виде незнакомца, чьи пальцы его собака яростно грызет.

— Ты кто такой? — сразу вскидывается сын. Голос ломается на полуслове, выдавая весь его подростковый напускной нахальство и настоящий испуг. — Бусю отпусти! Это моя собака.

— Какие мы грозные, — Герман беззлобно хмыкает. — Ты же с моего щелчка по лбу улетишь, мелкий.

Из темноты, из-за спины Саши, доносится другой, противный, знакомый до тошноты голос. Тот самый, что годами твердил о безденежье и о том, что он не обязан платить алименты, пока я считала копейки до зарплаты.

— Саша, блин, ты куда убежал?

Тяжелый вдох, шарканье шагов по асфальту. И к сыну выходит он. Виктор. Мой бывший муж.

Я сжимаю челюсти так, что аж больно в висках, и медленно, с агрессией выдыхаю. Воздух ночной, пахнущий пылью и скошенной травой, становится горьким.

Виктор… Худой, высокий, сутулящийся мужчина в очках с простенькой оправой. Одет он в мятые брюки и светло-зеленую рубашку с короткими рукавами, из-под которой торчат тощие, бледные руки.

Весь его вид кричит о вечной усталости и легком пофигизме.

Он замирает, увидев нас с Германом. Его взгляд скользит по моему бархатному платью, застревает на сверкающем колье, затем переползает на Германа — на его уверенную позу, на дорогой костюм, на Буську, которая теперь с интересом обнюхивает пуговицы на его пиджаке.

Виктор вскидывает бровь, поправляет очки на носу.

— Добрый вечер, — вежливо здоровается Герман, подставляя под любопытный Бусин нос большой палец.

Буся снова пытается его жевать, причмокивая с недовольным рыком.

— Ты тут что забыл, Витя? — шиплю я, чувствуя, как по спине бегут горячие мурашки ярости.

— Приехал к сыну, — мрачно отвечает Виктор, засовывая руки в карманы своих мятых брюк. — А тебя дома нет. Ты что, нашего сына одного оставила?

— Ой, ну надо же, ты вспомнил, что у тебя есть сын! — охаю я. — Может, заодно вспомнишь и про алименты, Витя? Или память избирательная? И твоему сыну уже не два года, а двенадцать.

Я хмурюсь и непроизвольно сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Готова кинуться на него с кулаками.

Виктор — мой позор, от которого я умудрилась родить трех детей! И только на третьем ребенке я поняла, что вышла замуж за лентяя, неудачника и слюнтяя.

— Мам, — Саша хмурится и кивает головой в сторону Германа. Его взгляд полон подозрения. — Кто этот мажор?

Герман тихо смеется. Звук низкий, бархатный, такой чужой в этом захолустье.

— Молодой человек, я по возрасту не могу быть мажором.

— Мажор не про возраст, — парирует Саша, щурясь. — Мажор про состояние души.

— Ты ответишь на вопрос сына? — Виктор делает шаг вперед. Его плечи напряжены. — Кто это рядом с тобой?

О, и я знаю, как я отвечу на этот вопрос.

Увлекательная игра “Танюшка+Герочка=ЛЮБОВЬ” продолжается.