Босс и мать-одиночка в разводе

16

Сердце колотится в такт Бусиному сопению. Я прижимаю к груди теплый, дрожащий комочек шерсти, а сама не могу оторвать глаз от Германа.

Он неспеша, с какой-то смертельной грацией отстегивает запонки. Под тусклым желтым светом уличного фонаря они вспыхивают ослепительными белыми искрами — наверное, бриллианты.

Никто за меня никогда не дрался. Никогда.

За все мои сорок пять лет. Даже в юности, когда мой бывший муж Виктор еще делал вид, что ревнует, он лишь брюзжал и закатывал глаза.

А тут… этот бородатый циник, этот самодур… закатывает рукава своей безупречно белой рубашки, обнажая крепкие, загорелые предплечья с выпуклыми, набухшими венами.

Он смотрит на Виктора мрачным, тяжелым взглядом хищника.

— Ну что, папаша, — его голос низкий и вибрирующий в вечерней прохладе. — Набьешь морду бородатому мажору?

Он скидывает руки в стороны, будто расправляет крылья. Такой широкий, мощный, настоящий. Ряд с ним мой бывший муж Виктор кажется бледной, худосочной тенью.

Виктор нервно поправляет очки на своем тонком, костлявом носу. Его кадык предательски прыгает на худой шее.

— Я человек из интеллигентной семьи, — заявляет он, и в его голосе слышится противная, знакомая до тошноты высокомерная слабость. — И не считаю, что сейчас есть место для драки. Это удел быдла.

Он презрительно приподнимает свой слабый подбородок и переводит взгляд на меня. В его глазах — упрек и брезгливость.

— Ну что же, Таня, ты нашла себе пару подстать. Поздравляю.

— Пап! — Сашка аж подпрыгивает от возмущения. — Ты что, не будешь драться? Ты должен!

Виктор смотрит на сына с таким снисхождением, будто тот — несмышленый младенец. Он приглаживает его рыжеватые вихры, поправляет капюшон.

— Я всегда был против насилия, сынок, ты же знаешь. Ничего насилием нельзя решить.

Он вздыхает:

— Ладно, Сашок, я поеду домой. Потом тебе позвоню, встретимся с тобой один на один. Без мамы, — он бросает презрительный взгляд на Германа, — и без ее хахаля.

Герман лишь разочарованно хмыкает, а Виктор, поджав хвост, торопливо уходит. Перешагивает через низкую, покосившуюся ограду песочницы и растворяется в темноте между панельными домами.

Саша стоит, опустив голову.

Он напряженно трет ладонью лоб, и у меня сердце разрывается от жалости. Мой мальчик.

Мой милый, веснушчатый мальчик, который в очередной раз увидел, что его отец — пустое место. Я делаю шаг к нему, хочу прижать его к себе, вдохнуть знакомый запах, ощутить его колючие волосы щекой, сказать, что все будет хорошо.

Но он резко поднимает голову. Его глаза, полные слез обиды и ярости, устремлены на Германа.

— Тогда я сам с тобой разберусь! — он глухо рычит, как загнанный зверек, и с яростью задирает рукава своей толстовки. — Это вопрос чести!

И он кидается на Германа.

— Не надо, Саша, — взвизгиваю я,а Буся на моих руках гавкает.

Герман даже не шевелится. Он лишь слегка отставляет одну ногу назад для устойчивости и…

Когда Сашка уже рядом, когда он заносит кулак для удара, он играюче уклоняется и отходит в сторону с коротким смешком:

— Танюша, а он явно не в отца пошел.

Сашка чуть не падает от инерции, которая заносит его вперед. Он резко останавливается и разъяренно оглядывается на Германа:

— Дерись! Трус!

— Герман не будет с тобой драться…

— Замолчи, мама немедленно! — рявкает Саша на меня, и удивленно замолкаю, — ты не понимаешь! Это дело чести! Не лезь!

Я уже хочу признаться Саше, что я соврала насчет Германа и нашего романа, но мой босс вздыхает:

— Как мне с тобой драться, пацан, если ты даже не умеешь руку держать?

— Это я не умею? — охает Саша.

— Ты, — Герман делает шаг к моему сыну, — ты на меня кинулся, как… придурочная сопля. Так драку не начинают, мой дорогой. Так только можно опозорится.

— Герман, — шепчу я, понимая, что сейчас мой босс начнет моего сына учить премудростям драки, — остановись…

— Молчать, женщина, — бросает он, не удосужившись даже взглянуть на меня, — тебе не понять.

— Да, мам, — Сашка медленно и с угрозой разворачивается к Герману, — тебе не понять. Ну, покажи, дядя Мажор, как надо начинать драку.