Босс и мать-одиночка в разводе

17

Сижу на холодной лавочке и смотрю, как Герман и Сашка ходят кругами по песочнице, будто кот и котенок перед дракой. Воздух холодный, пахнет пылью, скошенной травой и немного мочой. Видимо, кто-то в кустах справил нужду.

Буся на моих коленях сопит носом, ее теплый, дрожащий комочек успокаивает меня. Я машинально глажу ее по спутанной шерстке, чувствую под пальцами биение ее маленького сердца. Оно бьется так же часто, как мое.

— Ну что, шкет, — раздается низкий, спокойный голос Германа. — Давай, покажи мне, как ты защищаешь честь матери.

Саша, красный от злости, снова кидается на него, пытается ударить в плечо. Но Герман, кажется, даже не двигается — он просто делает едва заметный шаг в сторону, и кулак сына со свистом рассекает воздух. Саша чуть не падает, не встретив ожидаемого сопротивления.

А потом Герман сам делает молниеносное движение. Его кулак со свистом летит в живот Саше. Я замираю, сердце проваливается куда-то в пятки, но удар снова останавливается в сантиметре от тела сына. Только воздух шевелит тонкую ткань его толстовки.

— Черт! — даже в полумраке видно, как лицо Саши заливается густым багрянцем. — Да блин!

— К драке, — говорит Герман, не спуская с него снисходительного изучающего взгляда, — надо подходить с холодной головой и трезвым умом. — Он прищуривается, и тени на его лице становятся резче. — Только тогда есть шанс одержать победу. И еще выдержка поможет не покалечить, и не убить кого-то по дурости.

— Да ты задолбал умничать! — рявкает Саша и резко подается вперед, пытаясь нанести удар по его лицу.

На этот раз Герман не уклоняется. Он ставит блок — его предплечье встречает руку Саши с глухим, костяным щелчком. Саша ахает от неожиданности, а Герман, используя его импульс, сам подается вперед. И снова его сжатый кулак замирает у самого носа ошарашенного сына.

— Гнев тебе мешает, — голос Германа ровный, лекторский, и это бесит еще больше. — Мешает оценить противника. Мешает заметить, куда движется мое тело. Мешает думать. — Он делает паузу. — Ответь, Саша, какая цель у тебя в этой драке? Выпустить пар или преподать мне урок, что лапать твою маму мне нельзя?

— Преподать урок! — шипит Саша, и его грудь тяжело вздымается.

Герман усмехается, и его белые зубы ярко сверкают в темноте.

— А можно ли назвать учителя хорошим, если он на уроках психует, кричит и не контролирует свою агрессию?

Саша резко останавливается. Опускает руки. Стоит и тяжело дышит. Щурится на Германа. В его взгляде я вижу борьбу — ярость и просыпающееся любопытство. Он делает глубокий вдох и выдох.

— Тогда это придурок, а не учитель, — наконец выдает он.

— Мальчики, — не выдерживаю я, и мой голос звучит хрипло и неуверенно. — Может быть, хватит?

— Душа моя, — оборачивается ко мне Герман, и в его взгляде мелькает та самая хищная усмешка. — Пока твой сын не нанесет мне хотя бы один удар, я не…

Он резко замолкает.

Потому что в следующее мгновение кулак Саши со всего размаху впечатывается ему в щеку.

Голова Германа резко дёргается в сторону. Раздается глухой, сочный щелчок. Герман замирает на месте с широко раскрытыми глазами. На его лице — чистейшее, неподдельное удивление. Он медленно проводит ладонью по щеке, а потом по бороде.

А Саша стоит, торжествующий. Он всхрапывает от возбуждения, ликующе отскакивает назад и вскидывает руки, как победитель на ринге.

— Во-о-т тебе и урок, дядя! — смеется он. — Во время драки отвлекаться на баб нельзя!

— Это я баба? — охаю я и растерянно смотрю на Бусю, которая тоже возмущенно бухтит на Сашу.

Он деловито разворачивается на пятках, проходит мимо меня, застывшей с открытым ртом. Он останавливается, самодовольно вскидывает подбородок и натягивает на свои вихры капюшон.

— Всё, мам, пошли домой. Я дал в рожу твоему бородатому хахалю.

Я медленно поднимаюсь со скамейки. Буся на руках и зевает во всю свою беззубую пасть, будто все эти мужские глупости ей невероятно наскучили.

Мой взгляд встречается с взглядом Германа. Он все еще трет щеку, но в его карих глазах нет ни злости, ни возмущения. Там снисходительное веселье.

Он смотрит на меня, и уголки его губ медленно ползут вверх.

Я слабо улыбаюсь ему, чувствуя, как краснею.

— Мне, пожалуй, пора.

— Ладно, мам! — несется из темноты уже самодовольный голос Сашки. — Так уж и быть, я разрешаю тебе поцеловать на прощание этого дядьку Мажора. Только чмокнуть, и все! Без языка!