Босс и мать-одиночка в разводе

19

Я медленно поднимаюсь с холодной лавочки. Бархат платья неприятно липнет к вспотевшей коже. Буся на моих руках утыкается мокрым носом в мою ключицу. Бухтит что-то неразборчивое на своем собачьем.

Делаю несколько шагов по песку, который противно хрустит под убийственными каблуками.

Герман тем временем снимает свой пиджак с перекладины турника.

Он не надевает его, как обычный мужик — суетливо засовывая руки в рукава и дергая плечами. Нет.

Он деловито встряхивает пиджак, и одним широким, отработанным движением накидывает на свои могучие плечи. Пиджак ложится идеально, будто сам стремится облечь эту властную фигуру.

По Герману сразу видно — человек при деньгах. При серьезных деньгах и такой же серьезной власти.

В каждом его движении — хищная уверенность, от которой по спине бегут сладкие мурашки.

Он подходит ко мне. Его большая, теплая рука тянется к Бусе. Уверенные альцы скребут ее за ухом. Моя старая разбойница зажмуривает свои подслеповатые глазки, блаженно вытягивает шею и даже причмокивает беззубой пастью.

— Какая ты кайфушка, Буся, — хрипит Герман тихим, обволакивающим голосом.

И по моим голым рукам пробегает новая волна мурашек — теплых, щекотных, предательских.

Я не против того, чтобы Герман и меня почесал за ушком.

Он поднимает на меня взгляд. Время замедляется. Темные глаза Германа затягивают, как черные дыры. В них плещется что-то опасное и манящее. Сердце глухо колотится под тяжелым бархатом.

Мне кажется, что сейчас должно случиться то, что случается в глупых романтических книгах. Он обхватит мое лицо своими большими, теплыми ладонями. Наклонится. Его борода коснется моей кожи, колючая и мягкая одновременно.

А потом он нагло и властно поцелует меня. Прямо с языком. Глубоко, без спроса, заберет все мое дыхание.

И я, конечно, возмущенно вскрикну. А может, даже укушу его за наглый язык. До крови. Отшатнусь и назову его бессовестным подлецом. А потом побегу в темноту, прижимая к груди Бусю, с бешено бьющимся сердцем и дурацкой, смущенной улыбкой на лице.

А он останется стоять здесь. Будет смотреть мне вслед с наглой ухмылкой и тихо скажет в ночь: «Все равно ты будешь моя».

Но жизнь — не сказка. Не сюжет женсокго романа.

Интимную тишину разрывает настойчивая, вибрирующая трель.

Герман резко отводит руку от Бусиной головы. Его лицо становится сосредоточенным и деловым. Он торопливо засовывает руку в карман дорогих брюк и достает тонкий, темный смартфон.

Экран вспыхивает ослепительным белизной в темноте. И на нем — фотография. Очень откровенная.

Юное тело в черном кружевном белье. Стройная фигура с упругими, наливными яблочками, едва прикрытыми ажурными чашечками. Ноги до небес. Я узнаю эту укладку, эту безупречную кожу. Катя. Его секретарша.

У меня в горле пересыхает.

Вслед за фотографией прилетает сообщение. Я не успеваю прочитать текст, но вижу только начало: «Милый, это я…»

Герман самодовольно усмехается. Уголки его губ ползут вверх. Он быстрым движением большого пальца касается экрана и печатает ответ. Я вижу только последние слова: «… через тридцать минут буду.»

Он выключает телефон, прячет его в карман и поднимает на меня взгляд. В его глазах не осталось и следа от того бархатного тепла, что было секунду назад. Только холодная практичность начальника, довольного выполненной работой.

— Вы сегодня отлично справились с поставленной задачей, — говорит он ровным, лишенным эмоций голосом. — Премию получите завтра до обеда. А сейчас я объявляю вечер завершенным.

Он кивает мне коротко, поправляет воротник пиджака. Песок неприятно скрипит под его подошвами, когда он разворачивается и уверенной походкой удаляется к своей темной, бесшумной машине.

Буся на моих руках печально смотрит ему вслед. Открывает свою маленькую, беззубую пасть и издает тихое, жалобное поскуливание. Оно перерастает в тоскливый, прерывистый вой.

— Вот же козлина, — выдыхаю я.