Босс и мать-одиночка в разводе

20

— Мама, мне Саша всё рассказал! — щебечет в моём дешевеньком смартфоне голос Юльки, такой звонкий и взволнованный, что у меня аж барабанные перепонки сводит. — Я теперь тоже хочу немедленно познакомиться с твоим новым кавалером!

Она издаёт короткий, взволнованный смешок.

— Сашка его так описал… «Бородатик-мажор на тачке с тремя семёрками»… — Тут Юля уже полноценно смеётся, и этот смех такой заразительный, домашний. — Ну, я вся заинтригована, мама!

Я медленно шагаю по утреннему коридору офиса, мимо одинаковых унылых кабинетов.

В правой руке я мёртвой хваткой сжимаю ручки пакета из плотного глянцевого картона. В нём лежат смятое чёрное бархатное платье и коробочки с ледяными бриллиантами. В подмышке неудобно зажата коробка с теми самыми адскими шпильками-убийцами.

— Ты такая скрытная, мама! — Юля опять смеётся, и мне до боли хочется оказаться сейчас дома, на кухне, а не здесь, в этом стерильном мире. — Мы даже и подумать не могли, что у тебя мужчина появился! — Она делает паузу и понижает голос до шёпота. — Сашка и Макару позвонил. Макар озадачен, немного недоволен, и, возможно, мы можем спрогнозировать драку Макара с твоим новым кавалером, но…

— Подожди, Юлечка, — перебиваю я её, стараясь, чтобы голос звучал тихо и уверенно, а не так, как будто я только что пробежала марафон. — Не гони коней.

Я закусываю кончик языка, пытаясь отрезвить себя. Всю эту ночь я не могла сомкнуть глаз.

Обнимала печальную, всхлипывающую во сне Бусю, уткнувшись лицом в её колючую шерстку, и прокручивала в голове один и тот же момент.

Как этот наглый и бессовестный бородатый козлина бросает меня посреди детской площадки и укатывает в своей тёмной, бесшумной машине к своей сладкой, молоденькой Кате.

Это была ревность. Самая противная и гадкая ревность из всех возможных. Ночная ревность. Та, что заставляет женщин ворочаться на простынях, кусать губы до крови, грызть ногти и рвать на голове волосы.

— Ну, мам, — тянет недовольная Юля. — Я хочу увидеть его. Я хочу познакомиться. Давай на этих выходных. Всё! — она повышает голос до командных ноток. — Я решила. На этих выходных ты меня и Макара знакомишь с новым кавалером. Мы должны проверить его на прочность.

Я открываю рот, чтобы выдохнуть правду. Что никакого кавалера нет. Что это был фарс, цирк, унизительный спектакль за пять зарплат. Но Юля не даёт мне и шанса.

— Ладно, мне на пару надо! Целую! — раздаётся её бодрый голос, и связь обрывается.

В телефоне — короткие, безучастные гудки.

С тяжёлым вздохом, от которого в груди ноет, я прячу телефон в карман своего старенького, укороченного пиджака.

Подхожу к тяжёлой дубовой двери с табличкой «Герман Иванович Петров, Генеральный директор». Обхватываю вспотевшей ладонью холодную бронзовую ручку, давит вниз. Дверь с тихим щелчком поддаётся.

И мой взгляд сразу натыкается на Катю.

Она сидит за своим идеальным стеклянным столом и смотрит на меня поверх плоского монитора. В её глазах — привычное высокомерие.

Сегодня она в облегающем платье цвета горького шоколада, от которого её кожа кажется ещё белее, а сочные губы ярче.

Катя с угрозой клацает кнопкой мышки, убирает руку с клавиатуры и прищуривается.

— Здравствуйте, Татьяна.

Я приподнимаю подбородок, делаю решительный шаг вперёд и захожу в приёмную. Дверь с тихим щелчком закрывается за мной.

— Герман Иванович у себя? — спрашиваю я, и, к своему удивлению, в голосе нет и намёка на дрожь.

— А по какому вопросу? — с презрительным высокомерием тянет Катя, обводя меня взглядом с ног до головы.

Её взгляд задерживается на моём дешёвом пиджаке и на картонном пакете в моей руке.

— По вопросу реквизита, — отвечаю я и приподнимаю пакет. Изнутри мягко стукается коробочка с бриллиантами. — Надо бы вернуть.

Катя медленно, как хищница, встаёт из-за стола. Поправляет и без того идеально сидящее платье на крутых бёдрах и подплывает ко мне.

Между нами остаётся всего шаг. Она протягивает руку с длинными, идеально покрытыми лаком ногтями. Её пальцы холеныые, бархатные.

— Можете реквизит вернуть мне, — говорит она с лёгкой усмешкой.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Но внутри что-то щёлкает. Вспоминается её фото в чёрном кружеве на телефоне Германа. Вспоминается её влажный, голодный стон в тёмном коридоре.

— Я отдам лично, — вдруг и неожиданно для самой себя заявляю я строго и безапелляционно. — Это была личная договорённость между мной и Германом Ивановичем. Он меня ждет.

Я вру. Я нагло вру.

Зачем?!

Глаза Кати сужаются до щёлочек. Она делает ещё полшага вперёд. Мы почти соприкасаемся. Её цветочный парфюм вызывает во мне тошноту.

— Что за глупость? — тихо, почти шипит она. — Ваша роль сыграна.

Её слова бьют точно в больное. В самое нутро. Но я не отступаю.

Пошла ты в жопу, Катя. Раз я начала лгать, то пойду до конца. Не знаю зачем, но мне срочно надо к Герману.

— Одна роль сыграна, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. Я чувствую, как краснею, но надеюсь, что она примет это за гнев, — но будет и вторая роль.

— Это же какая? — шипит Катя мне в лицо.

Но тут бесшумно приоткрывается дверь кабинета Германа, и на пороге появляется он сам.

Он едва заметно прищуривается. Сначала смотрит на меня, потом на Катю. Анализирует ситуацию и, вероятно, чувствует это напряжение, что искрит между мной и его сладкой девочкой. Вздыхает:

— Вы, что, драться удумали?