Босс перевоспитанию (не) подлежит

5. Кофе хочу!

В кабинете кадровиков светло и уютно. Стены выкрашены в тёплый светло-бежевый цвет. На подоконнике стоит электрический чайник, а рядом — плетёная корзинка с шоколадными конфетами в ярких обёртках и медовыми пряниками.

За столом ближе к двери сидит грузная женщина лет пятидесяти. Волосы у неё коротко подстрижены, седые, совсем не крашеные. Вторая, помоложе, лет сорока: худая, угловатая, с острыми локтями и длинным лицом. Полную зовут Екатерина Николаевна, худую — Светлана Олеговна.

— Ты точно на должность секретаря устраиваешься? — спрашивает меня Екатерина Николаевна и недоверчиво прищуривается из-под очков. — Он же просил себе найти… красивую и молодую.

Светлана Олеговна за компьютером тяжело вздыхает, щёлкает мышкой и задумчиво заявляет:

— Устроил тут подбор не секретарей, а моделей. Неужели мозги на место встали?

— Знаешь, как он сказал? — Екатерина Николаевна продолжает смотреть на меня сердитым и недовольным взглядом. — Цитирую: «Чтобы глаза были такие, чтобы она посмотрела на меня, и я обо всём забыл».

— Ой, девочки, — фыркает Оля и деловито проходит к подоконнику, тянет руку к корзинке с конфетками.

Её провожает насторожённый взгляд Светланы Олеговны.

— Как говорится, — Оля подхватывает конфету в красной обёртке и оглядывается на кадровичек, — кто много хочет, тот, конечно, много получит, но по голове.

Шелестит фольгой, разворачивает конфету, закидывает в рот и лучезарно улыбается. Чую в воздухе запах молочного шоколада.

— Я вот слышала, что тебя саму уволили, — Екатерина Николаевна прищуривается на Олю.

— Девочки, — Оля сминает обёртку от конфеты в ладони, — я сама уволилась. Сколько можно говорить?

Екатерина Николаевна вздыхает и опускает взгляд на моё заявление, которое она держит в пухлых пальцах. Её взгляд останавливается на заголовке. «Заявление о привольнении».

Я не знаю, сколько проходит времени, секунда или минута, прежде чем Екатерина Николаевна поднимает на меня недоумённые глаза.

Да, этот самодур и тиран Руслан Александрович поставил свою размашистую подпись под моим заявлением о «привольнении», а после украсил и печатью.

Потом сказал, ухмыляясь: «Сама отнесёшь в отдел кадров. Сдашь лично».

Он меня всё же переиграл, ведь краснеть перед кадровиками теперь будет не он за свою неграмотность, а я.

— Это ещё что такое? — уточняет Екатерина Николаевна, тыча пальцем в слово.

— Заявление, — тихо поясняю я, — о приёме на работу.

— О приёме? — Екатерина Николаевна прищуривается на меня сильнее, а после протягивает моё заявление заинтересованной и любопытной Светлане Олеговне, которая выглядывает из-за монитора. — Смотри.

Теперь Светлана Олеговна пробегает глазами по строчкам. Её тонкие брови взлетают к короткой чёлке. Она смотрит на меня, потом на бумагу, потом снова на меня.

— Что ещё за «о привольнении»? — её голос звучит сухо и возмущенно.

Вот что мне им ответить? Как объяснить, что произошло между мной и Русланом Александровичем всего лишь за пять минут? Как им донести, что вынудило меня написать несуществующее слово в официальном документе?

— Это надо переписать, — говорит Светлана Олеговна, откладывая бумагу.

— Второе заявление он не примет, — тихо отвечаю я.

Оля подходит ко мне, рассасывая шоколадную конфету. Громко причмокивает. Переводит взгляд со Светланы Олеговны на Екатерину Николаевну и мило улыбается.

— Девочки, ну мы же тут все всё понимаем, верно? Эту ситуацию можно и между нами решить.

— Оль, — начинает Екатерина Николаевна. — Я, конечно, понимаю, что ты проталкиваешь свою подругу…

Оля приподнимает ладошку, требует тишины. Наклоняется к столу, и её голос становится тихим, заговорщическим. Взгляд перескакивает с одной на другую.

— Я у своей двоюродной сестры, которая в турагентстве, попрошу для вас найти супер-дешёвую горящую путёвку в какой-нибудь турецкий пятизвёздочный отель.

— В Турции бывали, — презрительно фыркает Екатерина Николаевна, не оценив предложение.

Но, похоже, Оля на это и рассчитывала. Она расплывается в хитрющей улыбке и говорит ещё тише:

— А как насчёт Бали?

Пауза. Светлана Олеговна перестаёт щёлкать мышкой.

— Туда горящих туров не бывает, — говорит Оля, и ее голос становится требовательным. — Они всегда расходятся только среди своих.

Светлана Олеговна возвращает заявление Екатерине Николаевне, которая одобрительно хмыкает.

Та берёт со стола синюю шариковую ручку, аккуратно зачёркивает слово «привольнении». Пишет сверху разборчиво: «о приёме на работу». Чуть ниже выводит: «Исправлено в присутствии Ромашкиной Нины Ивановны».

Откладывает ручку. Принимает из рук Светланы Олеговны печать. Щёлк. Ставит оттиск над исправлением. А после следует второй щёлк, и она ставит печать и внизу, рядом с печатью Руслана Александровича.

Две круглых синих штампа теперь красуются на листе.

— Добро пожаловать в наш дружный коллектив, — кривоу смехается Екатерина Николаевна и откладывает моё заявление в стопку на углу стола. Прищуривается на меня. — Мне даже любопытно, как надолго ты задержишься у нашего Коршуна.

— И когда случится первая истерика, — вторит ей Светлана Олеговна и подпирает подбородок кулаком, снисходительно глядя на меня. — Накроет тебя в первый же день или чуть позже?

— Не слушай этих гарпий, — Оля подхватывает меня под локоть и уводит прочь. Оглядывается на Светлану и Екатерину и улыбается. — Мой брат — самый настоящий душка.

— Особенно тогда, когда доводит до слёз, — отвечает Екатерина Николаевна и разворачивается обратно к монитору.

— А вот наша Ниночка сегодня совсем не расплакалась, — хвастается Оля и вытаскивает меня в коридор. — Она настоящий боец. Рыдать она точно не будет...

— А будет рыдать Коршунов... — шепчу под нос.

У лифта Оля торопливо лезет в сумочку и достаёт вибрирующий телефон. Касается экрана, принимает звонок. Я стою рядом и слышу приглушённый, угрюмый голос Руслана Александровича: