Босс перевоспитанию (не) подлежит

7. Люблю порядок

Вот не верю я, что женщины пьют крепкий кофе по утрам.

У менядовольно богатый практический опыт общения с женщинами. А на трёх я вообще был женат и жил под одной крышей.

Я изучил все эти женские привычки, их повадки до мелочей. И знаю твёрдо — утром они лучше выпьют что-то молочное, что-то сладенькое, с пенкой и ванилью, а потом после молочного и сладенького они обязательно начинают пилить мужика.

Ромашкина блефует. Врёт она, врёт, что пьёт по утрам крепкий кофе.

Сейчас она, вероятно, заварила просто слабенький американо, а не крепкий, настоящий мужской двойной эспрессо.

От неё так и веет этим наигранным спокойствием, этаким вызовом «я-суперженщина». Стоит она передо мной, покорно держит блюдце, а в её серо-зелёных глазах я вижу тихую, спрятанную за ресницами насмешку.

Я её вижу.

Я таких взглядов навидался от бывших жён.

В общем, я делаю один насмешливый глоток.

И… кофеин пробивает меня не только до головного мозга , но и кажется, что по всему костному мозгу пробежали электрические разряды.

Мне даже чудится, что эта ядерная жидкость сжигает слизистую. Въедается в зубы, в челюстные кости.

Это не кофе. Это выжимка из черных африканских скорпионов и жжёной резины.

Я напряжённо сглатываю. Жижа медленно, нехотя скатывается по глотке, оставляя за собой чёрную, тёмную, адскую горечь. Никаких орехов. Никакого шоколада. Только насыщенная горечь адского пепла.

Ромашкина в ожидании вскидывает бровь. Не моргает.

— Ну как? — тихо, с придыханием спрашивает она.

Он играет для меня секретарскую заботу, но в уголках губ дёргается едва заметная улыбка.

Она ждёт, что я выплюну кофе, закашляюсь, прохриплю что-нибудь вроде «такой кофе пьёт только сатана».

Но она не дождётся. Я тут дьявольский босс.

Я не уступлю этой стареющей разведёнке в нашем кофейном противостоянии. Если она заявляет, что для неё это обычный утренний напиток, то значит, и для меня такая крепость теперь ерунда. Пустяк.

Я задумчиво причмокиваю губами, будто дегустирую редкое вино. Делаю вид, что действительно различаю в этой адской горечи что-то кроме собственных страданий.

— Ничего особенного, — бросаю я пренебрежительно. — Меня устраивает, Ромашка.

Солнечный луч падает из окна на хромированный бок кофемашины, слепит мне глаза.

Я стою, чувствуя, как кофеин уже колотит в висках отдельными, чёткими ударами энергии и бодрости.

— То есть вам по утрам готовить именно такой кофе? — тихо и чётко уточняет Ромашкина.

Я даже не дышу. Боюсь, что если выдохну, из глаз брызнут слезы отчаяния и поражения. Медленно киваю.

— Именно, Ромашкина. Да, меня устраивает.

И для подтверждения своих слов и намерений пить адское пойло каждое утро я делаю второй глоток. Уверенный, глубокий. Не отрываю взгляда от лица Ромашкиной.

Вижу, как у неё слегка округляются глаза. Ага, впечатлена моей непоколебимостью?

Горечь разливается по рту, обжигает язык. Я почти не чувствую вкуса — только густую, тяжёлую терпкость. Язык будто растворяется в этой кофейной лаве.

— Поняла, — отвечает она тем же тихим тоном.

Но я в нём слышу ту самую противную женскую издёвку, которая меня всегда выбешивает.

Женщины лишь внешне играют покорность и принятие, а внутри насмехаются и выискивают наши слабости. Я эту игру знаю, ромашкина. Все вы, бабы, одинаковые.

Я ведь с таким кофе по утрам долго не протяну. Заработаю проблемы с сердцем, если Ромашкина будет меня каждое утро заботливо поить своим ведьминским отваром. Значит, надо от неё избавиться. Уже дажи не ради молодой и красивой, а ради моего сердечка, которое с каждым глотком разгоняется все быстрее и громче.

Тем временем я делаю уже третий глоток. Рта почти не чувствую.

— Есть ещё какие-нибудь поручения, Руслан Александрович? — сладко спрашивает Ромашкина, играя передо мной желание угодить.

Играет из рук вон плохо. Слишком уж сладко, но для меня это отличный повод избавиться от неё хотя бы на сегодня.

Делаю четвёртый глоток и одновременно лезу в карман брюк. Вытаскиваю связку ключей. Бросаю их на блюдце в её руке. Они громко звякают.

— Забери мои пиджаки из химчистки. И закинь ко мне домой.

Это был первый такический ход.

Пока Ромашкина отвлеклась на ключи, я опускаю взгляд в чашку в надежде, что там пусто.

На дне осталось ещё последний глоток. Он меня либо добьёт, либо я сам превращусь в один большой кофейный боб.

— А какой адрес? — спрашивает Ромашкина, поднимая на меня глаза.

— Записывай, — строго командую я.

Она разворачивается, шагает к своему столу — торопливо, плавно. Ищет бумажку и ручку.

Это мой второй такический манёвр.

Пока она копается, я отворачиваюсь к огромному фикусу в углу приёмной и одним быстрым движением выплёскиваю в горшок остатки кофе. Чёрная жидкость впитывается в землю беззвучно. На душе сразу легче.

— Диктуйте, — говорит Нина, оборачиваясь. Замирает с ручкой над белым клочком бумаги.

Смотрю на эту сорокашестилетнюю дурочку с русыми волосами, собранными в строгий узел на затылке. На её простенькую блузку, на скромную юбку-клёш в клетку… и понимаю, что хочу видеть на ее месте какую-нибудь жгучую брюнетку с пухлыми алыми губами или стервозную блондинку с курносым носиком и длинными ногами.

Почему я не отказал Ольге? Может, стоило их отпустить к моей первой бывшей жене?

— Поварская, дом восемь-дробь-один, корпус один, четвертый подъезд, — говорю я медленно, наблюдая, как она выводит аккуратные буквы. — Квартира сорок пять. Код подъезда — один, три, три, семь.

Она кивает, не поднимая головы.

— Гардеробная в спальне. Развесь их по цветам.

— По цветам? — наконец поднимает она на меня глаза.

— Да, Ромашкина. Чёрный к чёрному, синий к синему. Я люблю порядок.

В её взгляде мелькает что-то вроде: «Ты посмотри, какой аккуратист», но вслух она только говорит: