Босс перевоспитанию (не) подлежит

10. Мелкий говнюк

— А теперь приготовь мне пожрать, секретарша Нина.

Голос Славы громкий, требовательный, с той самой противной ноткой избалованного ребёнка, который привык, что мир крутится вокруг него.

А еще в этом ломающемся голосе я слышу Руслана Александровича. Допустим, я согласилась варить кофе Корушнову Старшему, но вот про Коршунова Младшего меня никто не предупреждал.

— Так, Слава, — делаю глубокий вдох.

Прохладный воздух гардеробной наполняет лёгкие.

Надо говорить тихо, но уверенно:

— Давай-ка мы с тобой кое-что разъясним.

Подхожу к капризному подростку ближе. Отполированный мрамор пола холодно отсвечивает свет встроенных ламп.

Сдержанно улыбаюсь. Напоминаю себе, что передо мной всё же ребёнок. Да, противный. Да, наглый. Но ребёнок, которому не повезло: у него нет полной семьи.

Вся эта его злость, высокомерие и хамство — это крик о помощи израненной души.

— Во-первых, Слава, — начинаю я тихо,, — я не ваш домашний повар, чтобы хозяйничать на вашей кухне.

Славик фыркает, откидывая чёрную, непослушную прядь со лба.

— А во-вторых, — продолжаю, глядя ему прямо в светло-серые, почти ледяные глаза, — твой отец дал мне чёткие указания. Чтобы я вернула пиджаки из химчистки и только.

Слава медленно поднимается со стула. Стул скрипит. Он оказывается почти моего роста и ему не приходится задирать голову, чтобы с вызовом смотреть мне в глаза.

Его ухмылка становится ещё шире и высокомернее.

— Я позвоню отцу, — говорит он, растягивая слова, — и указания… изменятся.

Вся моя женская, материнская мудрость о травмированном ребёнке начинает медленно, с тихим треском, рассыпаться.

На её месте разгорается острое раздражение. Руки сами сжимаются в кулаки. Мне дико хочется стукнуть этого малолетнего наглеца по голове. Не сильно, но так, чтобы он понял.

Хочу назвать его папенькиным сынком, но вовремя одёргиваю себя.

Мне нужна эта работа. Отчаянно нужна и значит, мне не стоит сейчас, в первый же день, устраивать войну с отпрыском моего босса.

— Прости, Слава, но мне пора, — говорю я, и голос звучит плоско, без эмоций.

Осторожно обхожу стул и выхожу из гардеробной.

— Ты просто признайся, что не умеешь готовить! — летит мне в спину.

Я замираю. Поворачиваюсь. Он стоит, привалившись к косяку, и смотрит на меня с таким торжествующим презрением, что кровь снова ударяет в виски яростью.

— Этикет, — говорю я поучительно, — подразумевает, что младшие обращаются к старшим на «вы».

Слава делает ко мне вальяжный, широкий шаг.Он скрещивает руки на груди.

— На «вы» я обращаюсь только к тем, — заявляет он ядовито, — кого я уважаю.

Он окидывает меня с ног до головы медленным, оценивающим взглядом. Скользит по моей скромной юбке, по простой блузке. В его глазах горит ледяное высокомерие.

— А тебя за что уважать? Ты даже готовить не умеешь.

Щёки начинают гореть. В груди что-то тяжёлое и горячее клокочет, рвётся наружу. Я его прибью.

— Я умею готовить, Слава, — говорю я, прищуриваясь. Стараюсь говорить тихо, но голос предательски дрожит от обиды и злостию. — И готовлю я… замечательно.

После этого разворачиваюсь на носочках и спешно выхожу из спальни в длинный, погружённый в полумрак коридор.

Еще не вырос, а такой уже бесячий! Вот уж мажорик!

Иду по коридору, и сама не замечаю, как сжимаю и разжимаю кулаки. Понимаю, что глупо обижаться на ребёнка, на мальчишку, но ничего не могу с собой поделать.

Вот я уже в прихожей. Наклоняюсь, чтобы надеть туфли.

Мимо Слава в носках скользит по мрамору, как фигурист.

— Ты, наверное, даже яичницу не можешь пожарить, — бросает он через плечо и исчезает в дверном проёме, ведущем, кажется, в гостиную. — Пожар устроишь.

Я медленно, очень медленно выдыхаю через нос.

— Вот же засранец…

— Пока-пока, неумёха Нина! — доносится его голос из глубины квартиры.

И всё. Терпение лопается.

Я резко выпрямляюсь. Крепко, до боли, сжимаю ручки сумки, а потом, совсем не контролируя себя, с силой скидываю только что надетую туфлю. Она с глухим стуком прилетает в стену и падает на пол. Вторая туфля следует за ней.

Босиком, с сумкой в руке, твёрдыми шагами иду в ту сторону, где исчез Слава. Иду на кухню.

— Я заставлю тебя уважать меня, мелкий говнюк.