Босс перевоспитанию (не) подлежит

13. Ромашкина, какого чёрта?

— Самолётик летит! — говорит Ромашкина со слащавой подносит ко мне ложку с месивом из бульона, картошки и курицы.

Кончик ложки касается моих губ. Я инстинктивно открываю рот, и всё.

Не успеваю понять, осознать, что, чёрт возьми, происходит, как тёплая жижа уже заливает мне рот.

Я на чистом рефлексе жую нежный кусок курицы и с тупой растерянностью сглатываю. Ромашкина едва заметно прищуривается. В её серо-зелёных глазах вспыхивает злорадство.

Рядом Славик ошарашено молчит. Вижу краем глаза, как голубец соскальзывает с зубьев его вилки, плюхается на тарелку. Брызги томатного соуса летят на тёмную дубовую столешницу. Я медленно, очень медленно моргаю. Один раз. Мозг пытается перезагрузиться, но зависает.

Открываю рот, чтобы выдать «Ромашкина, какого чёрта?», но…

Не успеваю.

Она уже ловко, с проворством фокусника, зачерпывает новую ложку супа и суёт мне в рот. Металл с противным стуком бьётся о нижние зубы. Я вздрагиваю всем телом. Она наклоняет ложку. Тёплая волна заливает язык, я снова сглатываю почти с отчаянием.

Я в шоке. В полном, абсолютном, оглушающем шоке.

Меня, с кем женщины обычно разговаривают шёпотом, на моей же кухне Ромашкина кормит с ложечки! Как малыша! Или как беспомощного старика!

Не знаю, что хуже.

Когда я говорил ей, что она будет выполнять любые мои приказы, я ждал обычной женской истерики.

Ждал, что Ромашкина покраснеет, фыркнет и под мои язвительные насмешки с уязвленной гордостью уйдет. А я бы вслед посмеялся.

Но нет.

Эта женщина решила накормить меня. И, чёрт возьми, ей это удалось.

И вот уже третий «самолётик» медленно летит к моим губам.

Я вскидываю руку и хватаю Ромашкину за запястье. Кожа под пальцами тёплая, тонкая, чувствуется биение пульса. Ложка замирает в миллиметре от моих губ. Бульон в ней колышется.

Наступает тишина. Славик тем временем немного очухался. Обратно накалывает голубец на вилку, откусывает и смачно жуёт, не моргая.

Ему очень интересно, чем всё закончиться между мной и моей новой секретаршей.

Мы с Ромашкиной смотрим друг на друга. Я прищуриваюсь. Она в ответ приподнимает бровь. Её губы поджаты, но уголки губ приподняты в ухмылке.

Ярость во мне клокочет и требует реванша. Она выставила меня идиотом перед моим же сыном.

Я ей этого не прощу..

Свободной рукой я пытаюсь вырвать у неё ложку. Она сжимает пальцы сильнее. Ложка дёргается, часть супа выплёскивается на стол. Жирные, янтарные капли летят на мою белоснежную рубашку.

— Так вы сами справитесь с супом, Руслан Александрович? — тихо, почти учтиво уточняет она.

Но я слышу нотки насмешки в её голосе. Она наслаждается моментом. Наслаждается моим унижением.

Если бы не Славик… Я бы её… К чёрту, я бы её… Не знаю, что бы я сделал, но она бы пожалела, что родилась на свет

— Определённо, я сам справлюсь с супом, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Медленно разжимаю пальцы на её запястье. Она не сопротивляется. Просто опускает ложку на стол с тихим, но победным звоном.

Потом горделиво встаёт. Мне приходится задрать голову, чтобы смотреть на неё.

— Ты свободна, Ромашкина, — говорю я, возвращая в голос привычную власть.

Я снова босс. Не капризный ребёнок, которого кормят с ложечки

Она молча кивает, разворачивается на носочках и шагает к выходу из кухни.

Я провожаю её взглядом.

Я должен её наказать. Поставить на место. Напомнить, кто здесь хозяин, а кто — секретарша с истекающим сроком годности.

— Ромашкина! — голос грохочет на кухне

Славик вздрагивает и перестаёт жевать. С опаской смотрит на меня. Даже он чует мой гнев.

Нина оборачивается. Стоит в дверном проёме, одна бровь снова вопросительно ползёт вверх.

Я встаю. Снимаю пиджак и растёгиваю рубашку. Ромашкина смотрит на меня настороженно и напряжённо.

Снимаю рубашку и затем, одним резким, размашистым движением, я швыряю её ей прямо в лицо.

Белая ткань разворачивается в воздухе, как парус, и рубашка накрывает её с головой.

— Раз замызгала, — говорю я, и в голосе звучит ледяное, самодовольное удовлетворение, — теперь иди и стирай. Вручную. Утром верни ее без пятен жира.