Босс перевоспитанию (не) подлежит

14. Да, буду крутить шашни!

— Маня, ну хватит, — я подхватываю тяжёлую, пушистую тушку моей персидской кошки и мягко отбрасываю её на диванные подушки.

Но только я хочу забрать рубашку Руслана Александровича с низкого журнального стола, как Маша опять прыгает на неё.

Опять начинает кататься по тонкому белому хлопку с громким, довольным мурлыканьем. Аж пасть приоткрывает и глаза щурит.

— Да что ж такое, — сердито говорю я.

Моя плоскомордая белая бестия с изумрудными глазами игнорирует меня. Распластавшись на животе, она утыкается своим маленьким приплюснутым носиком в левую подмышку рубашки, принюхивается, прищуривае глаза от блаженства и снова начинает перекатываться с бока на бок. Тарахтит, как трактор.

Вот что именно сводит мою Маню с ума? Парфюм Руслана Александровича или его пот?

— Да что с тобой делать? — возвышаюсь я над безумной кошкой.

В кресле-мешке громко и заливисто смеётся моя пятилетняя внучка Юленька. У неё круглое личико, носик кнопкой и такие же, как у меня, серо-зеленые глазки. В них горит детское озорство.

А в проёме двери в гостиную стоит моя дочка Лена, привалившись плечом к косяку. Но она не смеётся. Кошка её совершенно не радует.

Лена напряжённо смотрит на меня, скрестив руки на груди.

— Мам, что это за работа такая, — начинает она, и её голос звучит ровно, но в нём я слышу осуждение, — на которой тебя заставляют стирать вонючие рубашки?

Я опять предпринимаю попытку разделить кошку и рубашку. Наклоняюсь, пытаюсь аккуратно подцепить Маню под живот, но та ловко выворачивается и цепляется острыми коготками за ткань.

Неожиданно шипит на меня. Я растерянно замираю.

Маня торжествующе мурлычет и вновь катается по рубашке в экстазе, прикрыв глаза, будто в наркотическом трансе.

— Слушай, — я распрямляюсь, чувствуя, как от наклона заныла поясница, и разворачиваюсь к дочери. — Он, конечно, мужик своеобразный и сложный, но пока у меня нет других предложений о работе. А кушать хочется.

Моя Лена — моя противоположность. Высокая, угловатая, с упрямым подбородком Вадима, длинным носом и вечно нахмуренными бровями. Природа наградила её тонкими, невыразительными губами, но современная косметология три года назад исправила этот момент. Губы стали пухлее и это хоть немного смягчило её вечно недовольное, напряжённое лицо.

— Вот честное слово, мам, тебе сейчас не о работе надо думать, — говорит Лена, и в её голосе прорывается открытое возмущение.

Я удивлённо вскидываю бровь.

— О чём же мне сейчас думать? — хмыкаю. — Мне надо элементарно хотя бы коммуналку за квартиру оплачивать. А еще я хочу кушать.

— Тебе бы думать, как вернуть отца, — Лена хмурится ещё сильнее, и между её темных бровей залегает резкая складка. — Вот о чём ты должна сейчас думать!

— Вернуть отца? — я чуть не поперхиваюсь собственными слюнями. — Мы развелись, Лена. Раз-ве-лись. Там некого возвращать.

— И ты вот так вот просто смиришься со всем этим? — дочь делает шаг вперёд. Её босые ноги бесшумно ступают по тёплому паркету.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Лен, у меня нет выбора. И, знаешь, лучше я буду рубашки своему начальнику стирать, чем опять буду плакать из-за твоего отца.

— Бабуля, бабуля! — прерывает нас Юленька, её голосок звучит тревожно. Она тычет пухлым пальчиком в сторону кошки. — Манюне плохо! Манюне плохо!

Я обеспокоенно перевожу взгляд на мою пушистую любимицу. Она больше не валяется в блаженстве. Сидит, спину выгибает дугой. Начинает глухо, судорожно кашлять.

— О, нет… — успеваю я прошептать.

А затем, с протяжным и противным звуком «гыыык», Маня исторгает из себя комок шерсти, залитый жёлтой вспененной слизью. Прямо на рубашку. Прямо на дорогой, тонкий, белоснежный хлопок.

Манюня облизывается, деловито спрыгивает на пол и, гордо вздёрнув пушистый хвост. Юля сначала округляет глаза, прикрывает ладошкой рот, а затем она соскакивает с кресла, подбегает к кошке, хватает её в охапку и прижимает к себе. Маня повисает в её объятиях с видом глубоко несчастного и обречённого существа.
— Если тебя стошнило, то теперь надо тебя накормить, — строго заявляет Юля и, не дожидаясь возражений, выносит кошку из гостиной. — Желудочек пустой.

Лена провожает её напряжённым взглядом и вновь возвращает его мне. Воздух между нами снова наэлектризован.
— Мам, ну у всех мужиков после сорока крышу срывает, — она вздыхаетю — Ну, ты же должна быть гибкой. Да и не в том ты уже возрасте, чтобы… оставаться одиночкой. Я была против вашего развода, но ладно, думала, вы перебеситесь… — она нахмурилась. — Но нет, и ты ведь совсем не старалась всё сгладить.

— Даже интересно, как ты предлагаешь мне возвращать отца, — я прищуриваюсь, скрещиваю руки на груди, зеркая её позу. Чувствую, как закипаю.

— Ну что ты, как маленькая, — Лена качает головой, и её голос становится назидательным, таким, каким она говорит с непослушной Юлей. — Мама, как будто ты не знаешь, как это происходит. Ты сначала… подружись с ним обратно. Я знаю, вы поругались, но подружись. Подгадай время, когда не будет этой… гадины дома. Забеги к нему. За солью, там, за сахаром. Вы же соседи. Или поднимись, попроси, чтобы он с чем-нибудь тебе помог. Например, отремонтировал кран в ванной. А ты его встречаешь… в красивом халатике.

— Господи, Лена! — я прижимаю ладонь к лицу, на секунду совершенно позабыв о рубашке и о кошачьем сюрпризе на ней.

От слов дочери веет таким отчаянным, таким унизительным цинизмом, что меня подташнивает.

— Постепенно, постепенно ты вернёшь папу домой, — продолжает моя дочка, — но для этого тебе не надо забивать голову никакой работой, я же тебе помогаю сейчас деньгами!

— А давай так, — я опускаю руку, и мои слова вылетают резко, отточенно, с холодной яростью. — Я обойдусь без твоей помощи. И без твоего отца. Я лучше буду на побегушках у престарелого самодура, чем начну соблазнять бывшего мужа. Это унизителньо.