Босс перевоспитанию (не) подлежит

20. Но он же твой жених, бабуля!

РУСЛАН

Я сразу понял, что Надежда врёт. По тому, как она отвела взгляд, когда сказала про ферганский плов. По тому, как дрогнули уголки её пухлых сочных губ.

Красивая девка. Амбициозная и самоуверенная, но лгунья.

А ещё я всё понял по ее хитрому и заговорщическому взгляду Ромашкиной,, когда Надежда сказала: «Я умею».

Они решили, что я дурак и что меня можно так просто обвести вокруг пальца, и я позволил им поиграть.

Мне было любопытно, чем это кончилось и кончилось это пожаром, который я бесстрашно потушил пиджаком.

Надюша сбежала в истеричных слезах позора. Такая красивая и такая тупая. Не будь дома сына, я бы может потребовал встать на колени и поработать своими сочными губками, но увы.

Отцовство накладывает определенные ограничения. Короче, я голоден, раздражен и разочарован тем, что после пожара на моей кухне я не смог наказать глупую самоуверенную Надюшу.

Теперь мы с сыном сидим на провонявшей гарью кухне, смотрим друг на друга и слушаем, как из динамика моего смартфона тараторит детский и восторженный голос:

— А мне бабуля готовит волосатые сосиски!

Слава округляет глаза. Смотрит на меня растерянно, потом на телефон, потом опять на меня. Приоткрывает рот.

— Пап... — шепчет он. — Волосатые сосиски?!

— Я даже думать не хочу, что это такое, — передергиваю плечами.

— Это очень вкусно! — заявляет малявка. — Вкуснее плова! Правда-правда!

Я слышу как на той стороне тяжело дышит и кряхтит Ромашкина:

— Юля отдай телефон.

— Бабуля, а сосиски уже готовы?

— Нет. Отдай телефон.

— Тебе тогда тоже нет, бабуля, — вредно отвечает Юля и вновь обращается ко мне. — Пока сосиски не готовы, я буду с твоим женихом разговаривать.

— Да не жених он мне… Не дай бог такого жениха, Юля…

Я вскидываю бровь. Я три раза был женат и все мои бывшие жёны были невероятно рады тому, что я был их женихом. Все, как одна, оглушительно визжали, когда я предлагал свою руку и сердце.

Правда, потом они так же громко кричали мне проклятия после наших разводов. Все бабы одинаковые и предсказуемые.

И в Ромашкиной сидит визжащая дура, которая только и ждёт, чтобы напялить белое платье и похвастаться перед всеми колечком на безымянном пальце.

— А приезжайте к нам в гости! — продолжает эта Юля, и я прямо вижу, как она там улыбается во все свои молочные зубы. — Я накормлю вас волосатыми сосисками!

Слава теперь вообще не моргает. Сидит как статуя. Только челюсть слегка отвисла.

— Так, Юля, — вновь врывается в разговор голос Ромашкиной, строгий и на грани злой истерики, — никто никуда не поедет. Ни в какие гости. Сейчас ты поешь, за тобой приедет мама, а я буду отдыхать. Я сегодня на работе устала.

— А что это ты устала? — хмыкаю я.

Пауза. Мне кажется, что я даже чувствую злость в груди Ромашкиной, которая медленно выдыхает.

— До свидания, Руслан Александрович. Мой рабочий день давно окончен, — говорит она холодно и отстраненно.

И сбрасывает звонок.

В кухне повисает тишина. Ветер шевелит занавески, вытягивая запах гари из открытого окна на улицу.

Слава медленно медленно сглатывает.

— Пап, — говорит он глухо. — Волосатые сосиски... это как? Я не понял.

Я зло скрещиваю руки на груди. Смотрю в потолок, на котором теперь красуются лёгкие разводы копоти. Потом перевожу взгляд на сына.

— Откуда я знаю? — рычу я. — Намотали на сосиски волосы, которые собрали с пола?

— Фу! — кривится Слава.

— Вот начнёшь с девочками встречаться и поймешь, как много от них волос, — усмехаюсь, — и эти волосы потом везде. на тебе, на подушке, на полу… Вот, может, Ромашкина нашла им применение.

— Да фу же! — громче повторяет пунцовый Славик. — Хватит, папа!

— Ладно, расслабься, — смеюсь я, — волосы у девочек это красиво. Можно и потерпеть их линьку.

А еще волосы у девчат это не только красиво, но и приятно. Особый кайф намотать длинные густые волосы на кулак…

— Достал! — рявкает Славик и раздувает ноздри, в подростковой ярости глядя на меня.

Затем Слава выдерживает в молчании несколько секунд ирезко поднимается со стула. Ножки скребут по плитке.

Он обходит стол, открывает холодильник и начинает выгружать оттуда всё, что видит: Мясо, морковь, лук, жгучий перец и чеснок.

Потом подхватывает со стола пакет с рисом, который остался после Надежды. Всё это деловито складывает в белый пластиковый пакет. Ставит его на стол передо мной.

— Поехали, — заявляет он.

Тон такой, будто это он тут главный.

Всё же Виктории, его матери, стоило настоять на том, чтобы он полетел вместе с ней в Прагу, но нет. Она скинула этого капризного и упрямого мальчишку на меня, будто чувствовала, что в моей жизни появится Надежда, которую я бы мог сегодня оприходовать со всех сторон.

— Куда? — я приподнимаю бровь.

— К этой твоей Ромашкиной.

Я смотрю на пакет. Потом на сына. Потом опять на пакет.

— Слушай, — говорю я устало. — Мы можем поехать в любой узбекский ресторан. Сядем, поедим, как люди, без лишних пожаров.

Слава щурится сильнее и наклоняется ко мне через стол.

— Во-первых, — чеканит он, — мне скучно. Во-вторых, я хочу домашний плов. — Он морщит нос. — А в-третьих…

Он замолкает. Смотрит на меня в упор, и я вижу в его глазах огонь, который ему достался от меня. Славику в будущем женщины будут кричать: «Ты невозможен!».

— А в-третьих? — переспрашиваю я.

— Тебя разве всё это не бесит? — он криво усмехается. — Что тебя эта твоя Ромашкина взяла и кинула сейчас?

Я смотрю на разводы копоти на потолке.

— Или ты не знаешь, где она живёт?

— Узнать-то могу, — задумчиво продолжаю рассматривать потолок, — в личном деле есть вся информация. Только вот… — перевожу взгляд на сына, — я не могу решить насколько я хочу этот ферганский плов.

И тут на столе вибрирует телефон. На экране высвечивается “Ромашка”. Я принимаю звонок и слышу: