Босс перевоспитанию (не) подлежит

30. Увести и бросить

РУСЛАН Ноги унизительно помыл. Носки и туфель в урне под раковиной.

Я сижу на бортике ванны. Маня сидит напротив и смотрит на меня. Глаза наглые, довольные. Усы торчат в разные стороны. Она явно гордится тем, что сделала.

Ванная комната Ромашкиной умилительно розовая. Кафель в мелкий розовый цветочек, шторка с такими же цветочками, на полочке стоит целая армия шампуней и гелей для душа в розовых бутылках.

Только я хочу сунуть ноги в тапки, как Маня подныривает под мои ступни. Плюхается на пол мордой вперёд и своим плоским носом с усилием отталкивает тапки от меня.

Вот какая хозяйка, такая и кошка. бесят обе.

— Какого чёрта? — рычу я.

Маня поднимает на меня глаза. В них вижу абсолютное, непоколебимое упрямство. Она снова начинает тереться о мои голые щиколотки. Шерсть у неё густая, мягкая, как шёлк. Она трётся, трётся, трётся и трётся. Требует от меня ласку.

Я понимаю, что эта кошка меня не отпустит.

Она решила, что я должен её погладить и остальное её не волнует.

Я тяжело вздыхаю и наклоняюсь. Подхватываю Маню под пушистое брюхо. Она не сопротивляется. Наоборот, с блаженным, громким мурчанием повисает у меня на руках.

Я выпрямляюсь.

Ее морда на уровне моего лица. Она щурит свои изумрудные глазищи и начинает тарахтеть так громко, что, кажется, стены вибрируют.

Я смотрю в её плоскую, приплюснутую морду. На её маленький розовый носик. На усы, которые топорщатся в разные стороны.

— Маня, — говорю я тихо, почти устало. — Мы не созданы друг для друга. Дело не в тебе. Дело во мне...

Она чихает.

Прямо мне в лицо.

Мелкие брызги кошачьей слюны оседают на щеке, на губах. Это какой-то кошмар.

Я ненавижу эту кошку.

Из-за приоткрытой двери доносится голос Ромашкиной:

— Руслан Александрович, если вы хотите, чтобы моя кошка от вас отстала, то прижмите её к себе, покачайте, как маленького ребёнка, и почешите носик. Этого ей будет достаточно.

Я медленно поворачиваю голову к двери. Медленно выдыхаю в попытке справиться с гневом.

В груди закипает глухой, тяжёлый рык, который я даже не пытаюсь сдержать.

— Р-р-р...

Но вместо того чтобы заорать на Ромашкину, я делаю то, что она сказала.

Прижимаю Маню к груди. Одной рукой поддерживаю её под задницу, второй — обхватываю за спину. Начинаю покачивать…

Как какого-то чёртова младенца!

Маня закрывает глаза. Её мурчание становится громче, переходит в утробную, глубокую вибрацию. Маня тает в моих руках.

Затем я начинаю чесать ей переносицу. Кончиком пальца — туда, где начинается её короткий, приплюснутый нос. Круговыми движениями, с усилием.

Маня открывает рот. Из него вырывается звук, которого я никогда раньше не слышал. Это не мурчание. Это... какое-то жуткое хрюканье. Глубокое, довольное, совершенно неприличное кошачье хрюканье.

— Хрю-у-у-у... — вибрирует она, и её передние лапы начинают судорожно перебирать воздух, как будто она мнёт тесто.

Я продолжаю чесать. Маня запрокидывает голову ещё сильнее. Глаза закрыты, рот приоткрыт, язык чуть высунут.

И тут она опять чихает.

Громко, оглушительно, и опять прямо мне в лицо.

Сопли и слюни летят во все стороны. Маня встряхивает головой. Раз, другой. Прекращает мурчать. Просто замирает в моих руках, открывает глаза и смотрит на меня.

В её взгляде горит холодное, расчётливое высокомерие.

Потом она резко и ловко выворачивается. Прыгает на пол и приземляется на все четыре лапы. Оглядывается на меня через плечо. Неторопливо облизывается, смакуя момент и выходит из ванной.

Я больше ей не нужен.

Я медленно вытираю щёку тыльной стороной ладони и понимаю, что я сейчас точно взорвусь.

Засовываю ноги в тапки и выхожу в коридор.

Я прохожу мимо Ромашкиной.

— Руслан Александрович, — говорит она мне в спину. — Я попытаюсь спасти ваши туфли, но гарантий не даю.

Я останавливаюсь.

Медленно, очень медленно поворачиваюсь и шагаю к Ромашкиной. Я подхожу вплотную. Она не отшатывается. Не опускает взгляд. Смотрит на меня в ожидании.

Я чувствую, как во мне закипает новая волна ярости. Она горячая, тяжёлая, поднимается откуда-то из живота. Мне нужно спустить пар.

— Это был отвратительный вечер, — говорю я, — я ты зря выставила меня дураком перед моим сыном и твоим бывшем мужем с этой тупой ложью, что я твой любовник.

Она чуть склоняет голову набок. В уголках её губ появляется лёгкая, едва заметная усмешка.

— Это была плата за плов, Руслан Александрович, — говорит она тихо, но отчётливо.

— Это была милостыня с моей стороны, — Я прищуриваюсь. Во мне всё клокочет. — Я тебя пожалел, — проговариваю я по слогам.

Жду, что её глаза наполнятся слезами. Жду, что губы задрожат. Жду, что она опустит взгляд и сломается. Я всех женщин ломаю. Всех до одной.

Я знаю, как их надо унижать, чтобы они заплакали.

Ромашкина смотрит на меня и пренебрежительно пожимает плечами.

— Главное — результат, Руслан Александрович, — говорит она, и голос полон деловым, холодным удовлетворением. — А результатом я довольна. Я своего бывшего мужа ещё ни разу таким ошалелым не видела.

Она расплывается в улыбке. В хитрой, довольнойулыбке.

— Так что... пожалели? Спасибо.

Я замираю.

Я привык к другой реакции. Женщины пугаются моего гнева. Они обижаются. Они начинают плакать, оправдываться, прятать глаза. Они делают всё, чтобы я перестал на них давить.

Ромашкина должна была хотя бы… не знаю… отвести взгляд и обиженно поджать губы.

— Это вас так выбесила Алина? — спрашивает Ромашкина, и в её глазах загорается живой, неподдельный интерес. Она заглядывает мне в лицо, изучает, сканирует. — Это одна из ваших бывших жён? Вторая, верно?

Да что не так с этой Ромашкиной?!

Почему ей всё равно на мои слова о милостыне? Почему её не задевает, что я назвал её жалкой? Почему она не реагирует так, как должна реагировать нормальная женщина?!