Босс перевоспитанию (не) подлежит

31. Она же мне не чужая

РУСЛАН
— Ромашкина, — подхватываю пакет с пловом и компотом. — Счастливой ты не станешь, если вернёшь этого додика.

— Может, хватит мне указывать, что мне делать с моей личной жизнью? — вскидывает возмущенно бровь. — Бывшего, значит, не возвращай, и с вами тоже ничего не светит. Ну раз с вами ничего не светит, то я тогда с бывшим повеселюсь.

На секунду теряюсь от ее возмущений. Сглатываю. Ромашкина допускала мысль, что между мной и ней может быть что-то?

— Идите уже, Руслан Александрович. Я очень устала.

Я хочу сказать ей ещё что-нибудь про контроль. Про мужскую власть. Про то, что она из-за своего скупого женского ума не знает, как правильно жить, а я вот знаю. И что ей стоит меня послушать.

Но слова не идут. Мысль ворочается где-то в глубине сознания, тяжёлая и неуклюжая, и никак не может оформиться во что-то внятное.

Вместо этого я просто выхожу на лестничную площадку и говорю:

— Какие бабы дуры, прости господи.

— Тогда я вам завтра в кофе плюну за дуру-то, — доносится за спиной тихие, но отчётливые слова.

Я резко оборачиваюсь.

— Что ты сказала?

— Я сказала, руслан Александрович, до свидания, — Ромашкина невинно хлопает ресницами.

И закрывает дверь.

Разворачиваюсь и иду к лифту. Славик стоит, прислонившись к стене, и сосредоточенно корябает острым кончиком ключа слово на выцветшей зелёной краске. Я подхожу ближе, читаю: «ЛОХ». Красиво вывел, ровно и глубоко.

Чуть выше выцарапана мужская гордость с внушительными такими бубенцами. Даже торчащие волосы нарисовал.

У меня растёт художник.

Даю ему лёгкий подзатыльник.

— Пап! — он обиженно трёт затылок, пряча связку ключей в карман. — Ты чего?

Нажимаю кнопку вызова.

— Ты же не женишься на ней? — Слава косится на меня с опаской.

Второй подзатыльник. Уже звонче.

Наконец, двери лифта с протяжным скрипом разъезжаются в стороны. Захожу внутрь. Пахнет плесенью и сыростью.

Слава плетётся за мной, забивается в угол, натягивает капюшон на голову. Нажимаю кнопку первого этажа. Двери закрываются.

Слава молчит секунд десять. Потом из-под капюшона доносится его голос:

— Пап, а может, ты опять с мамой попробуешь?

Я удивлённо оглядываюсь. Он смотрит исподлобья, глаза блестят в глубине капюшона.

— Ну, — поясняет он, — она же явно заревновала. Вон, — он достаёт из кармана толстовки смартфон, светящийся уведомлениями, и тычет им в мою сторону. — Она мне звонила уже раз десять. Она явно напряглась, что у тебя может быть другая женщина. прям бесится.

Я вздыхаю и отворачиваюсь к дверям лифта.

Эх, Виктория. Моя третья бывшая жена. Самый болезненный и тяжёлый для меня развод.

После неё я и завязал с браками. Именно она стала последней женщиной, которую я впустил в своё сердце и открыл душу. Мне было с ней хорошо.

— Пап, — Славик не отстаёт. — Она же завтра точно вернётся из Праги. она так и написала мне. — Он замолкает на секунду, потом добавляет тише, почти шёпотом. — И это был бы хороший шанс вернуть маму.

Хороший шанс вернуть маму…

Стискиваю челюсти до скрипа зубов.

А, может… Может, мне использовать Ромашкину и, правда, вернуть Вику? Может, тогда Славик присмиреет и его подростковые выкидоны станут тише?

— Пап… — сдавленно гвоорит Славик, будто ему сейчас больно, — было бы круто, если бы вы с мамой опять сошлись…

Дыхание спирает и накатывает чувство вины перед сыном, который, как и все мои дети, были лишены нормальной полной семьи.

Славик впервые за долгое время говорит со мной честно и не боится просить.

— Или тебе Нина Ивановна понравилась? — задаёт тихий и абсурдный вопрос мой сын.

— Глупости не говори, — угрюмо отвечаю я. — Не в моём вкусе.

И во рту появляется горечь. и дышать как-то тяжелее.

— Её можно было бы использовать, чтобы вернуть маму, — вздыхает Славик. — На других она не так злилась.

Лифт содрогается и останавливается. Двери открываются и выпускают нас сыном на свободу.

Выхожу на улицу, шаркая неудобными тапочками. Чувствую себя дураком.

Ночной воздух обжигает прохладной свежестью. На небе ни облачка, звёзды горят ярко и холодно. Моя машина стоит немного в стороне под фонарём у трансформаторной будки.

— Пап, ты забыл переобуться?

— Нет, кошка нагадила мне в туфли.

— А, я же говорил говном воняет.

Идём к машине, и вдруг из тени у детской площадки к нам выходит угрюмый Вадимка, бывший муж Ромашкиной.

— И опять что-то говном понесло, — бурчит Славик.

— Слышь, мужик, — Вадим приближается ко мне и сплевывает под ноги. Смотрит на меня. — Вопрос есть… У тебя к моей Нинке серьезно всё? Или решил просто дурочку использовать? она же разведёнка, легкая добыча.

Смотри-ка как завёлся. У Ромашкиной точно есть шанс вернуть этого придурка в белой майке обратно.

Неужели так же завелась и Виктория? Неужели и у меня есть шанс её вернуть.

— Она же мне не чужая, — Вадим хмурится, — волнуюсь я за Нинку. Мозгов-то у неё не особо. может любому уроду поверить.