Босс. Развод по расписанию

Глава 1. Алина

* * *

— Костя — козёл!

Голос раздаётся из кухни так уверенно, будто это не попугай, а судья выносит приговор.

Я замираю с футболкой в руках.

— Аркадий, не сейчас.

Бросаю футболку в чемодан и застёгиваю молнию. Но она заедает на последнем сантиметре, и я дёргаю её сильнее, чем нужно.

Чемодан вздрагивает, будто сопротивляется.

— Да что ж ты…

Секунда, и ткань внутри рвётся с тихим, окончательным звуком.

Я смотрю на него. На этот дурацкий чемодан, который я купила три года назад в надежде, что он мне пригодится. Надежда оправдалась, но почему—то радости нет.

Уходить из брака, оказывается, сложнее, чем из отпуска. Там хотя бы знаешь, что вернёшься. А здесь — чемодан готов, но никто не говорит: «Не забудь зарядку».

Я прислоняюсь к стене и на секунду закрываю глаза. Тихо. Слишком тихо для квартиры, в которой двадцать лет кто—то всегда был прав.

Телефон лежит на тумбочке. Экран чёрный, как будто он тоже ждёт, решусь ли я наконец. Я беру его не сразу. Сначала просто стою. Дышу. Считаю до трёх. Потом до пяти. Не помогает.

— Ну давай, — говорю себе тихо. — Ты же взрослая женщина.

Палец зависает над именем «Мама». И в этот момент становится особенно ясно: если я сейчас позвоню — пути назад не будет.

Я нажимаю.

Гудки.

Один.

Два.

— Алло, — голос мамы бодрый, как будто она ждала. — Ну?

Я молчу секунду, смотрю на чемодан, на дверь, за которой его всё ещё нет.

— Мам… я, кажется, решилась.

Пауза. Я слышу, как она выдыхает. Не то чтобы тяжело, скорее, с облегчением.

— Наконец—то, — спокойно говорит она.

Я даже не удивляюсь. Пальцы сжимают телефон чуть сильнее. В груди поднимается что—то тёплое и злое одновременно.

— Ты могла бы сделать вид, что переживаешь.

— Я переживаю. Но не за это. Я переживаю, что ты передумаешь.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь затылком к стене.

— Я не передумаю.

— Он дома?

— Нет.

— Ну, конечно, нет, — хмыкает мама. — У него же важные дела. Страна без него развалится.

Я провожу рукой по лицу. Пальцы скользят по лбу, по щекам, останавливаются у губ.

— Мам…

— Что «мам»? — она не повышает голос, но попадает точно. Я знаю этот тон. Так она разговаривала со мной в школе, когда я приносила двойку. — Он когда последний раз приходил домой раньше десяти?

Я молчу. Смотрю в пол. Плитка на полу, белая, с серыми разводами. Я знаю каждую трещинку. Потому что я смотрела на них много раз, пока ждала.

— Вот и я о том.

Я сажусь на край тумбочки, потому что стоять уже тяжело. Ноги ватные. Чемодан стоит у двери и смотрит на меня чёрной молнией.

— Я чемодан собрала.

— У двери?

— Да.

— Хорошо, — говорит мама. — Значит, половину работы ты уже сделала.

— Половину?

— Самое сложное не собрать чемодан. Самое сложное — выйти с ним за дверь.

Я смотрю на чемодан. Он стоит спокойно, как будто сомневается и сбивает мой настрой. И это бесит больше всего.

— Я подожду его, — говорю я.

— Зачем?

— Хочу сказать в глаза.

Длинная пауза. Я слышу, как на кухне Аркадий перебирает лапами по жёрдочке. Шорох. Потом тишина.

— Ты уверена, что тебе это нужно?

— Да.

— Ты хочешь, чтобы он тебя остановил?

Я не отвечаю. Провожу пальцем по шву джинсов. Вверх—вниз, вверх—вниз.

— Алина, — мягче говорит мама. — Ты хочешь, чтобы он тебя остановил?

— Я хочу, чтобы он хотя бы заметил.

Тишина. В телефоне лёгкое потрескивание. Где—то далеко, на другом конце города, мама молчит. Я знаю, что она сейчас думает. И она знает, что я знаю.

— Он заметит, — говорит она. — Когда ты уйдёшь.

Я усмехаюсь. Горько. Криво. Губы не слушаются.

— Прекрасно.

— Я могу приехать, — предлагает мама настойчиво.

— Не надо.

— Уверена?

— Да.

— Тогда слушай меня внимательно, — голос у неё становится тем самым, «без права на апелляцию». Я знаю этот голос с детства. С ним не спорят. С ним можно только согласиться или сделать вид, что не слышала. — Ты ему ничего долго не объясняешь. Не оправдываешься, не вспоминаешь, как вы познакомились и какой он был милый. Ты говоришь: «Я ухожу». И всё.

— Мам…

— Что?

— Я не уверена, что у меня получится «и всё».

— Тогда говори, как получится. Но не позволяй ему перевести это в деловое совещание.

Я фыркаю. Представляю его лицо, его голос, его «фактически» и «следовательно». Как он садится на край дивана, выпрямляет спину, включает «режим зала суда». У меня мурашки по спине от смеси злости и какой—то тоскливой нежности.

— Ты его недооцениваешь.

— Я его двадцать лет знаю, — спокойно отвечает она. — И, поверь, я его переоцениваю.

Я снова провожу рукой по лицу. Щиплет глаза или я просто устала. Или и то, и другое.

— Ладно.

— Позвонишь, когда выйдешь.

Я смотрю на чемодан.

— Позвоню.

— И, Алина…

— Что?

— Если передумаешь, я тебя всё равно приму. Но сначала я тебя отругаю.

Я улыбаюсь впервые за вечер. Коротко. Тепло. Плечи опускаются. Отпускает.

— Это очень поддерживает.

— Я стараюсь, — сухо говорит мама. — Всё, давай. И не вздумай оставить чемодан. Это плохая примета.

Связь обрывается.

Я опускаю телефон. Смотрю на экран, пока он гаснет. Моё отражение — усталое, с кругами под глазами. Я выгляжу ровно настолько плохо, насколько себя чувствую.

Тишина возвращается, но уже другая. Не пустая. Наполненная.

— Костя — козёл, — раздаётся из кухни. Аркадий говорит это спокойно, почти ласково, как констатацию факта.