Босс. Ублюдок из моего прошлого

Тимур

Тимур

Первый раз у меня встал по-настоящему, когда я смотрел, как другой человек обоссался от страха. Мне было двенадцать. Я ещё ничего ему не сделал. Просто смотрел. А он уже тёк.

Отец вбивал в меня ремнём одну истину, пока я считал удары и запоминал, куда бить, чтобы было больнее всего: мир делится на тех, кто давит, и тех, кого давят. Третьего не дано, и если ты не первый — ты труп.

Я не был трупом.

Я считал удары не для того, чтобы терпеть, а чтобы запомнить. Раз — рёбра. Два — почки. Три — позвоночник.

Я впитывал его науку, как сухая земля впитывает кровь, и ждал.

Каждую ночь, лёжа на животе с содранной спиной, я представлял не как меня бьют, а как я сам буду смотреть на чужой страх.

И от этих мыслей член твердел — каменный, горячий, до пульсации в натянутой коже.

Лицо он не трогал — умная тварь. Только спину, чтобы никто не видел, чтобы я носил его науку под рубашкой за три тысячи евро и улыбался на людях.

Мать сидела за стенкой и звенела ложечкой.

Он сломал её задолго до моего рождения — высосал всё, что делало её живой, оставил красивую пустую оболочку.

Она была ходячим примером того, что бывает, когда ломаешь до конца: мусор. Пыль. Отработанный материал, на который даже смотреть скучно.

К средней школе я знал о людях всё. У каждого есть цена. У каждого есть страх. У каждого есть трещина, и если надавить правильно — человек начинает трещать.

И вот в этом моменте — весь кайф.

Не когда он уже сломан и пуст, как моя мать. А когда он ещё держится. Ещё верит. Ещё смотрит с вызовом, хотя внутри у него всё сжимается, дрожит, ссытся от ужаса, а колени уже подгибаются.

Вот от этого у меня встаёт. Не от сисек. Не от раздвинутых ног.

Чем дольше он держится, чем громче трещит, но не ломается — тем туже в штанах, тем сильнее пульсирует в головке, тем яростнее хочется давить.

Я растягивал это на дни. На недели. Давил — отступал — давил снова.

Давал надежду, чтобы они поверили в спасение, а потом выбивал её к хуям и смотрел, как гаснет огонь в глазах. По капле. По искре. Пока не оставалось ничего.

И вот тут — всё.

Конец.

Кровь отливает мгновенно, член падает, интерес — в ноль. Выкидывал их, как использованную тряпку, даже смотреть в их сторону не мог.

Скучно. Пусто. Отработано.

Я учился в гимназии для золотой молодёжи, уверенной, что мир создан под их задницы. Я смотрел на них и видел то, чего не видели они: они — просто мясо. Откормленное, дорогое, но мясо. У них не было ни одного шанса против того, кто с детства знает, куда бить, чтобы было больнее всего.

Я ломал их. Без спешки. Без жалости. Без ошибок.

Они все ломались, эти откормленные мажорчики. Через неделю. Стойкие — через месяц, не позже.

Итог был один: они становились моими рабами, ползали передо мной на коленях, пускали слюни от одного моего взгляда.

И каждый раз, когда очередной ломался окончательно, я чувствовал одно и то же: сначала прилив, тяжесть, натяжение, пульсация. Потом — резкий спад. Пустота. Разочарование в паху.

Кроме одной.

Новенькая. Даже не мажорка. Попала под благотворительную акцию из дыры, названия которой я не запомнил. Тощая, как вешалка. Одежда с помойки. Имя под стать — Марфа.

Блядь. Марфа. Так зовут доярок, так зовут тех, кто рождён сдохнуть в грязи и быть забытым через минуту после похорон.

Но был один нюанс.

Запах.

Запах, от которого у меня свело в паху так, что я думал — яйца взорвутся. Кровь ударила в низ живота с такой силой, что потемнело в глазах. Член встал мгновенно — каменный, горячий, рвущий ширинку, пульсирующий в такт сердцу, с натянутой до предела кожей.

Я почуял его сразу, как только она подошла. Страх. Дикий, животный, концентрированный. И под ним — злоба. Упрямая, волчья, не бабский визг, а настоящая. И ещё глубже — огонь.

Она боялась меня до усрачки, но смотрела так, будто это я ей должен, будто она хозяйка, а я — ёбаный пёс, забывший место.

Я решил её сломать. Как всех. Поставить на колени. Сделать своей послушной шавкой, пускающей слюни от моего взгляда, выпрашивающей этот взгляд.

И у меня стояло.

Всё это время. Полгода. Член ныл, как сука, потому что процесс не кончался. Она гнулась, трещала по швам, но не ломалась. Не становилась пустой, не становилась мебелью.

Держалась, сука.

Не вышло у меня её сломать. Как и у неё не вышло вспороть мне глотку.

Она исчезла. Сбежала.

Я не искал её. Зачем? Мир большой. У меня империя, у меня псы, приносящие деньги, у меня Москва внизу — шлюха раздетая, вся в огнях, моя полностью.

Иногда мысль: навести справки. Один звонок — и я знаю, где она, в какую нору забилась. Но я не делаю этого. Двадцать два года прошло.

Не хочу видеть, как она раскабанела, как заебала её жизнь, муж-алкаш, трое ублюдков, работа на заводе.

Нахуй.

Правда убьёт всё: запах, огонь, дикую злобу в глазах.

Пусть остаётся в памяти такой — сукой, которая чуть не отправила меня на тот свет. Единственной, на кого у меня стояло полгода без перерыва. Единственной, от воспоминания о которой до сих пор тянет в паху.

Сегодня собеседование в моём главном офисе. Я во главе стола, откинулся в кресле, смотрю на город.

— Запускайте первую кандидатку, — бубнит зам.

Дверь открывается.

Кровь ударяет в пах мгновенно. Член твердеет раньше, чем я поднимаю глаза. Тело узнало первым.

Я поднимаю глаза.

Пиздец...

Это ты.