Боярышня Воеводина

Глава 25.

Анна повела Михаила к себе в спаленку. Больше всего усталое тело требовало лечь, завернуться в одеяло и уснуть. Он просто чувствовал подкрадывающуюся к нему болезнь, ту самую, лютую, ведьмой-травницей предсказанную. Пока ее видение будущего сбывалось. И Анна жива-здорова, и кавалер имелся, правда, ледащий, плохонький, но кавалер. Значит, и он заболеет. Анна вылечит, но, как ведьма сказала, совсем на грани. Дар же волновался, чувствовал рядом его суженую, требовал слияния. И Михаил пересилил немощь тела. Постарался забыть о начинающемся ознобе, ломоте во всех костях, головной боли. Не поддастся он хворости. Соединится с женой вопреки всему! Может, это в последний раз! Поэтому, закрыл дверь поплотнее, вспомнив о первой ночи, когда ворвалось к ним Аглая в самый неподходящий момент, повернулся к Аннушке. Та прижалась к нему, обвила руками, словно лоза гибкая. Забыта была вся хворость и усталость. Они оба словно горели, торопясь слиться в единое целое. И в момент наивысшего слияния, слились вместе не только тела, и души, но и два сильных дара. Показалось Михаилу, что опалило его изнутри, а по жилам потек жидкий огонь, выжигая и болезнь подступающую, и холод промозглый последних тяжелых дней, и усталость от трудного пути. И, после самого финала они не разорвали объятий, а вместе провалились в глубокий сон. Проснулись тоже одновременно. Свеча на столике почти догорела, остаток фитилька плавал в лужице растопленного воска. Анна тихо высвободилась из его объятий.

- Куда, лада моя – тихо прошептал Михаил, боясь спугнуть волшебство момента.

- Свечу сменить.

- Зачем?

- Видеть тебя хочу.

- Не нагляделась за ужином?

- Нет, смотрю и наглядеться на тебя не могу, Мишенька, любый мой, единственный. Говорила мне бабушка, что ведьмы в нашем роду любят один раз, не верила. А теперь поняла, так и есть. Один раз и на всю жизнь.

После такого признания оставалось только целоваться и все повторять сначала. В этот раз проснулись под утро. Чувствовал себя Михаил совсем здоровым. Всю хворость соединившиеся дары выжгли. Анна спала. А Михаил ощутил жуткий голод. Нет, не того рода, тот голод он вполне утолил, обычный. Есть хотелось так, быка бы сейчас съел. На поминках есть почти не мог, все-таки заболевал. С трудом проглотил ложку кутьи и полблина, не понял с чем, больше пил, гася подступающий жар. Надо же, выздоровел! Стал потихоньку освобождаться от объятий жены, стараясь не разбудить, и разбудил!

- Миша, ты куда?

- Тсс, спи, нужно мне.

- В нужник, что ли?

- И туда тоже.

- Ой, я же тебе не показала где он! Только надеть что-то на себя надо, в коридорах прохладно. У меня халат, и, Гашка, умница, и тебе положила, турецкий, теплый. И поршни отцовские. Одевайся, пойдем.

Дошли, воспользовались. Руки под подвешенным рядом рукомойником сполоснули. Анна повернулась, в спальню идти, Михаил ее за руку поймал, и, стыдясь своей слабости, спросил:

- Аннушка, а поварня у вас где? Голод напал, как будто неделю не ел!

- Господи, ты же на поминках почти ничего не ел, все тебя разговорами отвлекали. Пошли. Покормлю.

Спустились в поварню, на лавке дремала повариха, карауля поставленные в печь хлеба, и почти прокараулила. Анна умело отодвинула заслонку, вытянула один, проверила – готовы! Даже с одного бока почти пригорел! Вынула все, накрыла чистым полотном, оставила студиться. Пошуровала в чугунках, нашла один, поставила в печь, греться. Достала миску, ложку, вилку. Отрезала ломоть только что испеченного хлеба, испускающего такой дух, что Михаил чуть слюной не захлебнулся, достала разогретый чугунок, налила Мише ухи куриной, и четверть курицы вареной положила. Пригласила: - Ешь!

- А ты?

- А я крылышко погрызу, тоже плохо ела, все на тебя смотрела!

Миша быстро выхлебал ушное, закусывая теплым хлебом, сгрыз куриную ногу. Голод отступил. Но не совсем. Анна поняла, огляделась, нашла блины, оставшиеся с поминок, из холодного ларя у наружной стены вынула творог, смешала быстро с яйцом и медом, положила начинку в блины, свернула. На разогретой сковородке, на шипящем масле нажарила. Взвар тоже уже разогрелся. Так что блины запивали горячим. Тут на лавке подскочила повариха. Запричитала:

- Господи, божечки ты мой! Проспала! Сморило меня, грешную! Кто здесь? Барышня? Кушать захотели? А я сплю, ничего не чую! Хлеба-то сгорели!

Дородная повариха бросилась к печи.

- Успокойся, тетка Маланья, вытащила я твои хлеба. И уже горбушку съели. Хорошо получились!

- Как же так, барышня, вам свои белые ручки кухонной работой пачкать!

- Да я всю зиму, пока прятались, готовила. И хлеба, и пироги пекла! И руки не почернели! Мы тут похозяйничали у тебя, полкурицы съели и блины с творогом Еще два остались, позавтракай. Извини, посуду бабушка мне мыть не велит, тебе оставлю. Мишенька, ты сыт? Пошли досыпать!

И за руку увела мужа обратно в спальню. Повариха, качая головой смотрела им вслед, размышляя о переменчивости мира – еще день назад барышня слезами захлебывалась, мать оплакивала. А тут радость великая – муж живой с войны вернулся. Вот, чирикает, как птичка!

В спальню вернулись, на разговоры потянуло. Свечу затушили, в окошки уже заглядывало серенькое, осеннее утро.