Брачная вендетта госпожи Демидовой

Глава 1

Пролог

17 апреля 1910 года. Петербург

— Подсудимый его сиятельство князь Голицын, — голос председателя судебной палаты гулко разнесся по помещению, отражаясь эхом от высоких потолков и заставляя меня испуганно ежиться.

— Подсудимый его сиятельство князь Юсупов, — второй титул ломает мертвую тишину, рождая пораженный шепот: обвиняются Великие. Неслыханное событие для Российской империи.

— И подсудимый его сиятельство граф Орлов-Давыдов. Все трое признаются виновными в убийстве наследника рода Демидовых.

Шепот набирает силу, председатель морщится, свирепо оглядывая зал из-под густых бровей в поисках смутьянов. Когда его взгляд останавливается на мне, я втягиваю голову в плечи и торопливо опускаю глаза к коленям.

— Приговором судебной палаты… — мужчина тянет паузу, зал замирает в напряженном оцепенении, и становится слышно, как муха совершенно непочтительно жужжит и бьется о стекло.

Председатель находит глазами великого князя Михаила Романова, получает едва заметный одобрительный кивок, оживляется и бросает в зал:

— Обвиняемые лишаются состояния, дворянских титулов, чинов и орденов. Имущество осужденных переходит к законным наследникам. Сами же они приговариваются к заключению в императорскую тюрьму крепости «Орешек», с последующим помещением в камеру-смерти. На наследников накладываются ограничители родового дара сроком на один год, а имущество на этот срок переходит под управление короной.

Волна потрясенных голосов прокатывается по залу. В ней надрывными нотами слышатся женские всхлипы. Аккордами – чьи-то полные ужаса стоны. Дама в черной шляпке через три ряда оседает в обморок, и там начинается суета с поисками нюхательной соли. Сосед слева принимается жарко доказывать, что такой приговор обязательно подорвет власть, страна зашатается – и так некрепко стоит – и обрушится в пучину хаоса. И нужно незамедлительно на доклад к батюшке императору.

Как будто приговор мог быть вынесен без личного одобрения короной, — думаю я, кожей чувствуя, как на мне – Марии Демидовой – скрещиваются ненавидящие взгляды.

… и сильнее выпрямляю спину.

— Душегубы! – бросает с ненавистью моя тетка, поджимая тонкие губы так, что они полностью исчезают с ее лица.

Я терзаю в руках платок, стараясь не смотреть на скамью подсудимых, где сегодня стоят, выслушивая приговор, трое знакомых мне людей, но взгляд то и дело прикипает к лицу ближайшего ко мне Дмитрия Петровича.

Нынешний князь Голицын уступает своим предкам в стати. Он невысок ростом, худощав, с живым лицом, на котором смешными щеточками топорщатся светлые усы.

Говорят, он успешен на службе у императора, занят в Совете образования. Потому и у нас появлялся не часто. Мои воспоминания о нем: теплая ладонь на волосах и вкусные пряники, которые неизменно находились в его кармане.

Чувство вины становится запредельно острым, а горло стискивает – не вздохнуть.

Его сосед по скамье подсудимых князь Юсупов выглядит так, словно сегодня именно он председательствует в судебной палате. Высокий, статный, с широкими плечами и военной выправкой. Взгляд устремлен поверх голов в окно, и мне кажется, что будь у князя воля, он обернулся бы птицей – непременно коршуном – и вылетел на свободу, разбив стекло. Но родовой дар Юсуповых скован металлическим ошейником, который блестит на шее заключенного, да и оборот в зверя – сказки для маленьких детей. Магия – она больше про подчинение…

— Приговор одобрен его величеством… — повышает голос председатель, и в его руке оказывается колокольчик, в который он требовательно звонит.

Третий подсудимый вздрагивает. Тянется к шейному платку, но вместо платка натыкается на ошейник-ограничитель. Граф Орлов-Давыдов выглядит самым растерянным из троих мужчин. Внешне он похож на купца: дородный, с круглыми щеками и аккуратной бородкой. Шумный, всегда громко смеющийся, он предпочитает пить чай по старинке из блюдца, обожает охоту и по осени привозит нам в подарок настрелянную дичь, а еще корзины яблок. С его приездом дом словно заново наполняется запахом лета.

— Тишина и порядок, милостивые государи! Тишина и порядок! – визгливо кричит в зал председатель, и море голосов, ворча, нехотя стихает.

— Ваше превосходительство, — один из служащих торопливо подходит к столу, кладет на него какую-то бумагу, и в повисшем напряжении появляется призрак надежды.

Кустистые брови председателя высоко взлетают вверх. Он нервно промокает платком вспотевший лоб, смотрит пару минут на бумагу, словно не в силах разглядеть, что на ней выведено. Потом вчитывается в текст, шевеля губами и проговаривая про себя каждую букву.

Шумно выдыхает – и тишина судейской палаты вбирает этот выдох, дотягивая до дальних углов, а я перестаю дышать.

Председатель громко откашливается, держит томительную паузу, а после объявляет с хрипотцой:

— Исполнение приговора отлагается до высочайшего соизволения.

Его взгляд безошибочно находит меня среди собравшихся, и председатель морщится, словно при виде севшей на важный документ мухи.

Я причина отложенного приговора и его раздражения.