Брачные ошибки

Глава 4

Прощение в итоге дядюшка мне милостиво даровал…

Ощущала я себя во время этой сцены актрисой погорелого театра. Мне казалось, что ненатуральность эмоций, вымученность моих реплик и показное раскаяние просто били в глаза. Однако то ли старик принял все за чистую монету, то ли ему было решительно наплевать, что я там себе думаю, но главным для дядюшки оказалось именно показное смирение. Разумеется, мерзкий старикашка не отказал себе в удовольствии прочитать мне длинную и нудную нотацию. На все его слова я, глядя в пол и покорно кивая, отвечала:

-- Да, дядюшка… конечно, дядюшка!

-- …очень достойные люди! Эти почтенные господа будут свидетелями на твоей свадьбе и проследят, чтобы все документы были оформлены правильно. Я пригласил их на обед в следующее воскресенье, поэтому, будь добра: оденься поприличнее и веди себя как положено! Помни, если ты разрушишь этот брак… – он многозначительно помолчал, а затем, погрозив сосискообразным пальцем, по слогам произнес: – Мо-нас-тырь!

Наконец он отпустил меня, и я, дойдя до своей комнаты, свернулась клубком на кровати. Старый вампир своими нотациями выпил из меня все силы. Немного полежав с закрытыми глазами, я принялась обдумывать теперешнее положение и пришла к выводу, что пока всё делаю правильно. Кроме того, я понимала одну важную вещь: в момент подписания брачного договора будут присутствовать не только свидетели, но и какой-нибудь местный нотариус или кто-то вроде него. Значит, у меня будет хоть один шанс понять, что именно я подписываю и во что пытается втравить меня «любимый дядюшка».

Берта, которая заботливо укрыла меня пледом, когда я легла, заметив, что я зашевелилась, с любопытством спросила:

-- Ну как, маленькая госпожа?

-- Особо ничего хорошего, Берта. Но дядя сказал, что в следующее воскресенье со мной придут знакомиться свидетели, которые будут подписывать документы. Он просил, чтобы я принарядилась.

-- Ну вот и слава Богу, маленькая госпожа! Оно, когда всё мирно, так еще и лучше! А чтобы принарядиться… Так давайте мы с вами сундучки-то ваши разберём, найдём, что покрасивше, чтобы господина баронета порадовать. Может, платьице погладить надо, может, где шнуровку подправить или кружевца подшить. Да и нам с вами не без дела сидеть, а всё какое-то занятие.

Сундуки мы потрошили долго и тщательно, вынув сразу всё и разложив на кровати отдельными кучками: нижние сорочки, чулки теплые и тонкие, нижние платья, которых оказалось всего четыре. И верхние платья, те самые, со шнуровкой, которые выглядели вовсе не шикарно. Почти все они были довольно изношены так, что в швах ткань казалась белесой. А пара из них оказалась просто мала. Даже Берта, с некоторым недоумением поглядывая на меня, спросила:

-- Похоже, маменька-то ваша не из богатеев была, маленькая госпожа? Или слуги не всё упаковали?

Я замялась, совершенно не представляя, что ответить на этот вопрос. И Берта проявила удивительную деликатность, решив, что я стесняюсь собственной нищеты:

-- А вот не дело, маленькая госпожа, невесту в этаком туалете гостям показывать! Надо бы сходить к дядюшке вашему и сообщить, что никак невозможно его приказание выполнить, – она вопросительно посмотрела на меня.

Я яростно замотала головой:

– Нет уж, я к нему не пойду! – вторую беседу за день я просто не выдержу.

-- А и не ходите, маленькая госпожа, – легко согласилась Берта. – Он вас, может, и слушать не станет. А вот ежли вы не против, я бы сама к нему сходила, – она смотрела на меня, как бы спрашивая позволения на такой разговор.

И я с облегчением согласилась:

-- Сходи, пожалуйста. Я буду очень тебе благодарна, Берта!

Не откладывая дело в долгий ящик, сиделка выплыла из комнаты и отсутствовала минут десять, не меньше. Я уже пожалела, что согласилась на эту авантюру. Кто знает, может действительно прежняя Эльза жила в очень стеснённых условиях? Однако Берта вернулась с победным румянцем на щеках и огорчённо доложила мне:

-- Оказывается, маленькая госпожа, как вы в беспамятстве-то слегли, так слуги старые всё, что ни есть в усадьбе растащили! Я уж и то дядюшке вашему высказала: мол, надобно бургомистру пожаловаться. Пущай их, поганцев этаких, научат и плетьми накажут! Опекун-то ваш ведь сказывал, что у вас даже туалет для гостей золотом был вышит! Ан ничего и не осталось, – она расстроенно развела руками. – А только я ему так и сказала, что благородную госпожу не позволительно в таком-то виде гостям важным представлять! Так что завтра с утречка, маленькая госпожа, поедем мы с вами аж в центр Роттенбурга, на Ткацкий рынок! Там изо всех самые наилучшие ткани! Уж один-то туалет хоть как надобно перед свадьбой справить, – и скромно потупившись, но с некоторой гордостью в голосе добавила: – Господин баронет попросил меня с вами заместо компаньонки вашей прокатиться! Я уж и не стала отказывать…

Следующим утром выехали мы еще в ранних сумерках. Дядюшкин экипаж был тесноват, а на улице довольно тепло. Именно тут, сидя рядом с ним, я и заметила, что от старика изрядно пованивает. Похоже, вместо того, чтобы поменять рубаху или хоть обтереться мокрым полотенцем с утра, он вылил на себя пару флакончиков духов. И теперь тяжелый едкий запах каких-то сладких восточных благовоний смешался с кислым духом старческого немытого тела и лука. На завтрак мой опекун предпочел обычной каше плавающую в жире огромную яичницу из четырех яиц с жареным беконом, которую заедал белым хлебом и закусывал порубленным на крупные дольки сырым луком. Аромат получился непередаваемый, и я искренне завидовала Берте, которая сидела на скамейке напротив.