Брачный закон для магически ценных

Глава 1. Жена золотого дракона умирает

Белое золото.

Оно было повсюду. На стенах, на потолке, на ручках дверей, на изголовье кровати, на лицах тех, кто стоял вокруг. Белое золото Солнечного дворца. Когда Ярина впервые вошла сюда, она думала, что это сияние — обещание тепла. Теперь она знала: белое золото греет только мёртвых.

Ткань простыни под ней была влажной. Не от пота… от крови. От той же крови, которую когда-то громко так назвали «редкой», «ценной», «солнечно-резонансной».

Той крови, из-за которой её выбрали. Из-за которой убили.

Ярина смотрела в потолок. Там были вылепленные драконьи крылья, сомкнутые вокруг человеческой ладони. Глупая символика. Когда она только переступила порог этого дворца, ей казалось, что это знак защиты. Теперь она понимала: это знак собственности. Ладонь не держит крыло. Она заперта в нём.

Где-то слева, за ширмой из белого шёлка, покачивалась люлька. Золотая. Украшенная солнечными камнями. Внутри лежал ребёнок. Её ребёнок. Тот, которого она носила девять месяцев, пока её тело медленно превращали в реторту. Тот, которого она рожала, пока её сознание плыло между болью и тьмой.

Тот, которого она даже не видела.

Слышала. Только слышала. Крик. Громкий. Здоровый. Живой. А потом тишину.

«Хороший наследник», — сказал кто-то.

«Золотая линия продолжена», — отозвался другой.

Никто не сказал: «Ярина родила сына».

Она перевела взгляд. В сторону окна. Там стоял Аурен. Высокий, светловолосый, в идеально сидящем камзоле с золотым шитьём. Наследник Дома Кецар. Её муж. В прошлой жизни — до того, как она поняла, что слово «муж» в этом доме имеет совсем другой смысл.

Он не смотрел на неё. Он смотрел в окно. На город, на солнце, на что угодно, только не на кровать, где его жена лежала в луже собственной крови.

«Я родила тебе ребёнка, Аурен. Я выжила. Разве это не повод хотя бы повернуть голову?»

Она не сказала этого вслух. Она уже давно перестала говорить вслух. В этом доме слова стоили дороже, чем она могла заплатить. Каждое её слово превращали в улику, каждую жалобу — в диагноз, каждое «нет» — в истерику.

Она научилась молчать. Но внутри, в той части сознания, которую даже Чальмиры не могли выжечь своими процедурами, она всё ещё могла говорить.

«Как мило. Я всё-таки стала частью семьи. Судя по лицам… посмертно.»

Губы не дрогнули. Она не улыбнулась. Только смотрела, как Аурен, наконец, медленно поворачивается и идёт к кровати.

Он был красив. Всё ещё. Даже сейчас, когда она знала, что скрывается за его мягкой улыбкой. Светлые волосы, золотистые глаза, тонкие пальцы — руки, которые касались её только тогда, когда это было нужно для зачатия. Руки, которые так и не сжали её ладонь в больнице. Руки, которые подписали разрешение на ритуалы.

— Ты устала, — сказал он. Голос был ровным. Почти нежным. Как всегда.

Она посмотрела на него. Прямо в глаза. В первый раз за долгие месяцы она позволила себе не опустить взгляд.

«Я устала, Аурен? Я устала? Я родила твоего сына, пока твоя любовница стояла у моей постели. Я потеряла столько крови, что Чальмиры уже считают, сколько у меня ещё осталось на изъятие. Я устала? Нет. Я… умираю.»

Но она не сказала этого. Потому что он бы не услышал. Он никогда не слышал.

— Ты должна отдохнуть, — продолжал Аурен, и его рука легла на её плечо. Лёгкое прикосновение. Ласковое. Как к дорогой вещи, которую случайно не разбили. — Всё хорошо. Ты сделала своё дело.

«Сделала своё дело».

Ярина закрыла глаза на секунду. Когда она открыла их снова, мир стал чуть темнее. Или это просто кровь уходила быстрее, чем раньше.

Где-то в углу комнаты, у стены с лепным солнцем, стояла Ливея. Её «подруга». Та, которая улыбалась ей, когда никто не смотрел, и шептала правильные слова, пока Ярина училась быть хорошей женой. Та, которая держала её руку после первых процедур и говорила: «Потерпи, это нужно для наследника». Та, которая сейчас держала её ребёнка.

Ярина видела это краем глаза. Ливея стояла у люльки, наклонившись над младенцем. На её пальце блеснуло кольцо. Личное кольцо Аурена. Именно то, которое он «потерял» три месяца назад.

«Дура, — подумала Ярина. Даже на ярость не осталось сил. — Ты была такой дурой».

Она помнила, как Ливея впервые подошла к ней. Как красиво говорила о женской солидарности, о том, как важно иметь подругу при дворе, о том, что она понимает, как тяжело быть чужой в доме великого рода. Ярина поверила. Потому что хотела верить. Потому что одиночество во дворце Кецаров было хуже любой боли.

И Ливея была рядом. Всегда. С платком, с чаем, с сочувствием. И с ушами, которые слышали всё. Каждый страх, каждую надежду, каждое слово о том, что Ярина мечтает уйти, что Аурен холоден по ночам, что процедуры Чальмиров оставляют на её теле следы, которые не заживают.