Брак (не) по вкусу. Градус бытовой магии

Глава 1. Ледяной ультиматум

Первым делом я почувствовала холод. Он пробирался под ребра, зверски кусал за пальцы и вонял кислятиной, тухлыми дрожжами и мокрым старым деревом.

Я задыхалась. Легкие разрывало от невыносимого, сухого жара, а в ушах все еще стоял этот проклятый, сводящий с ума рев. Белая вспышка. Лопнувший фланец ректификационной колонны. В лицо летит стоградусный перегретый пар, выжигая кислород в радиусе трех метров...

Я сидела прямо на грязном каменном полу, безуспешно пытаясь запихнуть под зад подол дурацкого серого платья. Кожаное сукно стояло колом, а рукава чесались так, словно в них насыпали стекловаты. Вокруг простиралась огромная, гулкая коробка заброшенного цеха. Сквозь дырявое круглое окно под самым потолком падал бледный свет, выхватывая из темноты силуэты массивных медных чанов и перекошенный перегонный куб. Настоящая подпольная винокурня образца девятнадцатого века. Похожие агрегаты я видела только на архивных фото, когда училась на ликеро-водочном.

Хлопка не было. Вместо ревущего цеха ликеро-водочного завода надо мной качался глухой, полутемный потолок из толстых, закопченных бревен. Пахло не чистым этанолом, а сыростью, мышами и застарелой плесенью. Я лежала на боку прямо на ледяных гранитных плитах, и меня колотило в такой яростной, безумной лихорадке, что зубы стучали, как кастаньеты.

Голова раскалывалась так, будто по ней проехался каток. Вдобавок к чужому телу в комплекте шло странное «приложение» — чужие воспоминания, которые всплывали в мозгу, как дурацкие уведомления на смартфоне.

Я попыталась подняться, опираясь ладонями о ледяной камень, и замерла, уставившись на свои руки. Это были не мои руки. Вместо привычных, огрубевших от работы пальцев тридцатилетнего инженера и начальника цеха я видела тонкие, бледные запястья девчонки, у которой от холода уже посинели ногти. На мне было надето тяжелое, грязное платье из грубой шерсти, а в голове чужеродным слоем всплывали чужие, испуганные мысли.

Элиза Алуа. Девятнадцать лет. Отец подох от пьянства. Завод отобрали за долги. Ей нечем топить печи. Она просто легла здесь, у остывшего перегонного куба, чтобы тихо умереть во сне от голода и холода.

— Ну уж нет, девочка, — прохрипела я, и мой новый голос прозвучал слабо, со свистом. К горлу подкатил сухой кашель. — Я на Земле не для того пахала ночными сменами и выбивала подряды у местных бандюков, чтобы сдохнуть во второй раз в каком-то средневековом сарае.

Итак, теперь меня зовут Элиза. Отец обанкротился и благополучно преставился, старшая сестра сбежала с каким-то заезжим гастролером, а мне в наследство достался этот разваливающийся завод на самой границе с ледяными пустошами. Ну и слабенький «бытовой» дар в груди. Местное общество считало его пригодным разве что для мытья тарелок.

— Ох, миледи Элиза… Живая! Слава Пресветлой, живая! — раздался из угла дребезжащий голосок.

Из-за груды пустых ящиков выполз невысокий сутулый старик в чиненом-перечиненном кафтане. Седая борода топорщилась в стороны, а в руках он судорожно сжимал треснувший кувшин. По обрывкам памяти Элизы я узнала его. Фома. Старый винокур моего отца. Единственный, кто не сбежал, когда за долги описывали городское имущество.

— Я уж думал, всё, — запричитал старик, пытаясь подтянуть меня за локоть. Руки у него были сухие и мозолистые. — Как батюшка ваш помер, вы как не в себе были. Три дня пластом лежали в каморке, а сегодня прибежали сюда да на пол рухнули… Замерзнете ведь! Тут сквозняки такие, что у чертей зубы стучат.

Я поднялась на ноги, брезгливо отряхивая юбку. На ладонях остался липкий сивушный налет. В чанах кисла мерзкая зеленая жижа, а в углах громоздились мешки с зерном. Если ничего не предпринять, к утру мы с Фомой просто превратимся в сосульки.

— Не замерзнем, Фома, — я вытерла руки о подол. Голос прозвучал хрипло, но твердо. — Технологи спиртового производства и не из таких долгостроев бизнес выжимали.

— Кто-кто, миледи? — вылупился на меня старик.

— Неважно. Помощь твоя нужна.

Я прислушалась к теплому комку в груди. Бытовая магия. Посмотрим, на что способна эта «магия прачек», если применить её с умом и знанием нормальной химии. Я подняла руку и с силой щелкнула пальцами, направив импульс прямо на медный змеевик куба.

Из ладони выплеснулась бледная сиреневая волна. С тихим шуршанием она прошлась по трубам, буквально сдирая зеленоватый налет, окислы и вековую накипь. Из недр аппарата с хлопком вылетела струя серого пара, а медь под ней засияла так, словно её только что отполировали. Направленный импульс и правильное заземление — магия среагировала на мои земные знания о физических процессах.

Старик Фома от неожиданности охнул и выронил кувшин. Тот с глухим стуком покатился по полу.
— Пресветлые предки… Миледи, да как же? Вы же из искры своей едва струйку теплой воды выжать могли, чтобы кружку сполоснуть! А тут… куб заблестел!

— Нас в институте хорошо учили, Фома, — отозвалась я.

Еще несколько щелчков — и огромные затирочные чаны очистились от скверны, а плесень со стен свернулась в сухие серые комки. Воздух наконец-то перестал смердеть тухлятиной. Теперь здесь пахло чистой медью и сухим дубом.

Я подошла к мешкам и запустила руку внутрь. Зерно. Синее, покрытое ледяной коркой — местный злак «инейник».
— Фома, из этого синего зерна наши умельцы что гнали?

— Так сивуху обычную, ведерную, — вздохнул старик, стыдливо пряча глаза. — Мутная она, как болото, и прет от нее дохлой лисой. Драконы из гарнизона её берут, когда совсем прижмет в лютый мороз, но ругаются страшно. У них ведь от сивушных масел магия в крови бунтовать начинает. На утро голова у них раскалывается так, будто по ней боевым молотом стучали.

— Естественно, бунтует, — я пересыпала синие зерна между пальцев. Драконий метаболизм явно был чувствителен к метанолу и высшим спиртам. — Они гнали спирт-сырец целиком, заставляя людей пить уксусный альдегид. Но если затереть это сусло при правильной температуре, а при перегонке использовать мою бытовую магию как идеальный молекулярный фильтр, отделяя вредные «хвосты» и «головы» спирта… Получится слеза младенца. Драконы выстроятся в очередь.