Брак по контракту со злодейкой

Глава 5

Он держался чуть в стороне, будто случайно оказался рядом, хотя было очевидно, что каждое его движение заранее спланировано. Бывший жених лез в центр внимания, не суетился, просто шёл неторопливо с фирменной обаятельной улыбкой, принимая приветствия и коротко отвечая знакомым. Непоколебимая уверенность читалась в походке, в наклоне головы, в расслабленной осанке. Луиджи всегда умел производить впечатление человека, у которого всё под контролем, даже если на деле всё было совсем наоборот. Особенно тогда, когда на него смотрят. Лишь изредка он показывает своё истинное лицо, как в доме графа Эйсхарда.

Я не знала, что именно он задумал — один или под чутким руководством своей матушки, — но понимала одно: дать им возможность устроить всё по-своему — значит, признать поражение. А я на него не соглашусь. Разговор должен состояться здесь. Не в уединённой гостиной, не в тихом коридоре — а открыто, при свете люстр и внимательных взглядах высшего общества. Чтобы после никто не смел трактовать произошедшее в их пользу.

Связь между мной и Луиджи Уинтерли должна быть разорвана окончательно. Без двусмысленностей и грязных слухов. Без надежды на «а вдруг она передумает».

— Дорогая, ты пришла, — его голос прозвучал слишком мягко, словно пропитан сладким сиропом. — Я так надеялся тебя увидеть. Скажи… ты ведь не сердишься из-за тех недоразумений, что были раньше?

Я даже физически ощутила, как внутри всё сжалось от отвращения. Взгляд — тёплый, почти нежный. Чужая рука едва заметно тянется к моей — медленно, но настойчиво.

Лицедей.

Он всегда умел ловить нужную ноту. Стоило появиться слушателям — и Луиджи превращался в образцового жениха, внимательного и мягкого. Но стоило остаться без свидетелей — в голосе проступал холод, сухой расчёт и презрение к тем, кто слабее. Теперь я видела это ясно, как никогда.

Сейчас он говорил чуть громче, чем требовала близость разговора, будто невзначай. Интонации были безупречны — понимающие, проникнутые сожалением. Но это сожаление предназначалось вовсе не мне. Оно было рассчитано для окружающих: для тех, кто уже поворачивал головы, притормаживал шаг, слушал краем уха. Картина складывалась красивая — он раскаивается, я капризничаю.

Значит, именно на это они и рассчитывали. Сделать меня виноватой, перевернуть всё так, будто разрыв — моя прихоть, навеянная внезапным настроением. Просто новый виток старой игры на жалости и внимании. Только жалость сегодня не по адресу.

— Мисс Эйсхард, — поправила я холодно, отчётливо выговаривая каждое слово. — И нет. Я не сержусь.

Он расслабился. Едва заметно, но достаточно, чтобы я увидела настоящее выражение — лёгкое торжество. Он уже мысленно вернул всё на круги своя. Надул парус, как убедился, что шторм прошёл. Я позволила себе лёгкую улыбку.

— Потому что между нами больше ничего нет.

Его взгляд дрогнул. Он тут же вернул улыбку — мягкую, притягательную. Ту самую, от которой когда-то у прежней Элении кружилась голова.

— Как ты всё усложняешь, — тихо произнёс он, словно делился тайной. — Такие решения нельзя принимать сгоряча. Особенно тебе. Дай мне всё объяснить…

— Луиджи, — равнодушно перебиваю очередную жалостливую речь, так, чтобы услышали и те, кто стоит рядом, — твоё объяснение мне больше не нужно. Как и твоё участие в моей жизни.

Он нахмурился неуловимо — так, что только внимательный взгляд мог уловить перемену. Уголки губ всё ещё тянулись в мягкой улыбке, а глаза холодели.

— Ты не понимаешь, — сказал он медленно и даже сделал шаг вперёд. — Отказаться так просто нельзя. Наши семьи…

— Моя семья уже всё решила, — перебила я мягко. — И я — тоже.

Я держалась ровно, почти безмятежно. Ни резких движений, ни дрожи в голосе. Только спокойная уверенность человека, который наконец поставил точку.

И именно это его бесило.

Вокруг разговоры заметно стихли. Несколько лиц обернулись. Кто-то задержал взгляд, кто-то поспешил отвернуться, делая вид, что вообще не здесь. Но слова уже разошлись тонкой волной — и остановить её было невозможно.

В его взгляде мелькнула злость. Он почти сразу попытался её спрятать, но было поздно: челюсть дернулась, губы на секунду напряглись, будто он с трудом удерживал слова, которые нельзя произносить при свидетелях. Улыбка осталась — тонкая, натянутая, как маска, приклеенная к коже.

Он шагнул ближе. Я лишь чуть наклонила голову — спокойный, выжидающий жест. Пусть говорит.

— Эления, я же действительно старался быть для тебя хорошим женихом! — его голос прозвучал слишком громко для частного разговора. — Я хотел сделать тебя счастливой. Почему ты так жестока? Почему даже не хочешь выслушать и постоянно перебиваешь?

Он сделал паузу, которая только добавила драматизма ситуации, а несчастного выставила в ещё более жалком свете. Вокруг действительно стало тише. Он отлично умел собирать аудиторию и привлекать внимание. Нас слушали даже те, кто не особо был заинтересован в конфликте.

— У нас оставался всего месяц, — продолжил он, уже тише, но надрыв никуда не делся. — И вдруг ты всё обрываешь без объяснений! Сухое: «между нами ничего нет». Как будто всё было ложью... Что мне думать?

Я смотрела прямо в его глаза — спокойно, без раздражения и жалости, пока мать наблюдала за мной и старалась не вмешиваться. Ответ должен был прозвучать ровно и чисто, без истерики и демонстрации силы, потому я тщательно подбирала слова.

— Этого более чем достаточно, чтобы разойтись по-человечески, разве нет? — спрашиваю, чуть приподняв правую бровь. — Всё должно было закончиться без сцен и жалкого спектакля на людях. Но если ты настаиваешь, я могу назвать настоящие причины. Прямо сейчас и при свидетелях. Со всеми подробностями твоих ночных развлечений, пока твоя живая невеста ждала свадьбу.

Он замер, как будто кто-то перерезал нить, на которой держалась его мнимая мягкость. . Глаза чуть расширились, зрачки дрогнули — как у хищника, внезапно оказавшегося в капкане. На миг он даже перестал моргать. Зал притих окончательно. Музыка смолкла — то ли сама по себе, то ли музыканты оказались достаточно мудры, чтобы прекратить играть. Воздух будто стал гуще.