Брак по контракту со злодейкой

Глава 8

Обеденное время выдалось странно тихим — почти гробовым. Ни звона посуды на кухне, ни приглушённых разговоров в коридорах. Лишь шелест ткани да мягкие шаги служанок, возившихся вокруг моего чемодана, словно я собиралась в дальнее путешествие, а не переезжала в поместье человека, чьё имя само по себе звучит как приговор. Каждое сложенное платье, каждое аккуратно уложенное украшение казалось звенящей нотой в симфонии неизбежности.

Всё происходящее до сих пор оставалось абсурдным. Одна фраза перечеркнула привычный мир, вырвала из под ног опору и лишила надежды на тихую жизнь, свободную от чужих игр. Хотя, если быть честной, не факт, что у меня получилось бы вырваться из цепких лап Луиджи и его матери, жадной до богатства и власти. Вспоминать, как он не постеснялся ударить меня прилюдно, было неприятно, но полезно — напоминало, что могло бы быть хуже. Что он сделал бы, не окажись тогда в саду Вэлмира? Или в узкой уборной, где чужие глаза не стали бы сдерживающим фактором?

И вот теперь, из двух зол, я даже не могла решить, которое страшнее.

Каждое сложенное платье, каждая аккуратно уложенная шкатулка с украшениями казались гвоздями, намертво прибивающими крышку моего прошлого. Я смотрела на всё это и ясно понимала: через пару часов окажусь в доме, где правила диктует Вэлмир Делавьер — и там уже не останется ни малейшей возможности притвориться, будто я живу по своим законам. Не будет права на уединение, не будет щели, за которой можно спрятаться от его пристального взгляда и навязчивого присутствия. Его последние слова всё ещё отдавались эхом в голове, словно шаги, приближающиеся в тёмном коридоре. На что я, в конце концов, подписалась?

Розель молча перебирала наряды, иногда бросая на меня короткие взгляды — в них смешивались тревога и тень жалости. Я не задавала вопросов, потому что не хотела слышать ответов. Да и что она могла сказать? Весь дом уже знал, куда и к кому я еду. И, судя по молчаливой, суетливой подготовке, решили, что лучший способ пережить новость — просто не произносить её вслух.

— Это последнее, — тихо сказала девушка, закрывая крышку чемодана и аккуратно застёгивая ремни, будто ставила печать на моей судьбе.

Я кивнула, хотя внутри всё протестовало, кричало немедленно остановить сборы, прекратить собирать вещи, закрыть дверь и остаться здесь или сбежать. Однако вместо этого я стояла, будто прикованная, и ждала, когда за дверью раздастся его шаг — уверенный, без спешки. Тот самый, от которого невозможно спрятаться. Теперь всё упиралось в ожидание — холодное и тягучее, как зимний рассвет, который никак не решится стать днём.

Снизу уже доносились приглушённые голоса родителей, редкий звон фарфора, негромкий стук каблуков по каменному полу — слуги спешили закончить дела до его появления и моего отъезда. Вдруг глухо ударила входная дверь, впуская в дом струю свежего воздуха. Я замерла, затаив дыхание, словно от этого зависело, кто окажется за порогом. Сердце забилось глухо и тяжело… но это был не он. Пока что.

Я подошла к окну, но странного, плотного, словно нарисованного чужой рукой тумана за стеклом было слишком много, и он скрывал большую часть улицы. Погода хоть и была пасмурной, но ничто не предвещало появления этой вязкой пелены, ползущей по мостовой, будто специально, чтобы отрезать мне пути к отступлению. В груди зародилось смутное подозрение, что впереди — ловушка, чей механизм уже запущен, и никто в доме даже не подозревает об этом.

Снизу всё отчётливее доносились голоса — глухие, ровные, нарастающие, как ритм барабанов перед казнью. Казалось, каждый звук предупреждает: он близко. И вместе с ним изменится весь привычный ритм этого дома — навсегда.

— Леди Эйсхард, — в дверях появилась молодая служанка, её дыхание сбивалось от спешки. — Вас просят спуститься. Карета герцога уже ждёт у ворот.

У меня неприятно заныло в животе — то ли от страха, то ли от злости, — как перед долгим прыжком в ледяную воду, когда уже поздно отступать, но всё ещё не поздно пожалеть. Я опустила взгляд на застёгнутые чемоданы, нарочно медленно взяла перчатки со спинки кресла и так же медленно натянула их, оттягивая секунды, словно могла этим заморозить время. Но выхода не было. Пришлось выйти, ведь теперь я — «счастливая невеста» самого завидного жениха королевства.

На лестнице пахло свежей полировкой и холодным ветром из приоткрытых окон. Я на миг прикрыла глаза, впитывая этот запах и тишину. Хотелось сохранить в памяти последние секунды привычной новой жизни, прежде чем покинуть дом Эйсхардов и шагнуть на дорожку, полную интриг и чужих правил.

В холле стояли родители — без лишних слов, без лишних жестов. Только мать слегка коснулась моей руки, стоило мне спуститься, будто передавая хрупкое, почти ненужное сейчас тепло. Им не нужно было ничего говорить — они были уверены, что всё по моей доброй воле, а потому искренне радовались за меня и обнимали.

За дверями, за тонкой полосой света из приоткрытой створки, уже угадывался силуэт, от которого сжимался воздух вокруг. Я шагнула к порогу, нацепив на лицо сдержанную, но убедительную улыбку — ровно ту, что годится для семейных портретов и светских хроник. Но стоило взгляду выскользнуть за пределы дома, как улыбка начала трескаться изнутри.

Вэлмир Делавьер стоял у кареты, словно она была не средством передвижения, а возвышенной сценой, созданной для одного актёра — него. Высокий, безупречно одетый, с идеальной осанкой и той самой ледяной уверенностью, от которой в висках пульсировало раздражение. Взгляд — холод, в котором можно утонуть. Линия губ — чуждая улыбка, больше похожая на предупреждение — и рука в перчатке, протянутая мне, как приглашение в ловушку, в которую я уже согласилась войти.

Я подошла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым эхом. Ветер с улицы тронул край моего дорожного платья, будто пытался удержать, но его хватка была слишком слаба против того, кто ждал меня у кареты. Я остановилась в полушаге, глядя на протянутую руку, и внутри всё сжалось в узел.