Брак по приказу. Тихая власть

Глава 1. Прокурор и муж

Переключение произошло где-то над Каролиной.

Эвелин не заметила момент — не было щелчка, не было звука. Просто в какой-то точке между облаками мужчина, который три часа назад стоял на террасе босиком и держал её за руку под дождём, — перестал существовать. Вместо него в кресле напротив сидел другой. В костюме. С папкой. С телефоном, прижатым к уху.

— Нет, Алан. Я сказал — до пятницы. Если Хоффман не подготовит документы к пятнице, я найду другого адвоката. Я не повторяю дважды.

Эвелин смотрела на него поверх журнала, который не читала. Голос — ровный, стальной, тот самый, от которого у неё сводило скулы. Плечи — прямые, квадратные, обтянутые тканью пиджака, который он надел в аэропорту Нассау, пока она ещё допивала кофе из бумажного стаканчика. Он переоделся за четыре минуты. Она засекла. Четыре минуты — и Багамы закончились.

Она опустила глаза. За иллюминатором — облака, белые, равнодушные. Где-то внизу — океан, по которому они катались на лодке два дня назад. Где-то ещё ниже — островок с одинокой пальмой.

Всё это было. Она не придумала. Она помнила его руки — осторожные, тёплые, убирающие песчинку с её щеки. Помнила его смех — редкий, настоящий, когда он прыгнул в бассейн в одежде. Помнила, как он закрыл глаза, когда она провела пальцами по его губам, — и от этого жеста, от этого мгновения отданного контроля у неё перехватило дыхание.

Всё это было. Но сейчас — через проход, в двух метрах от неё — сидел человек, который говорил «я не повторяю дважды» и не смотрел в её сторону.

— Генрих, — сказала она.

Он поднял палец. Подождать.

Она ждала. Тридцать секунд. Минуту. Он закончил звонок, положил телефон на подлокотник и посмотрел на неё — быстро, оценивающе, будто проверял, на месте ли она.

— Да?

— Ты не ел с утра.

— Я не голоден.

— Ты никогда не голоден.

— Потому что я ем, когда нужно, а не когда хочется.

Она могла бы сказать: «А на Багамах ты ел пасту из кастрюли, стоя у плиты, и запивал вином прямо из бутылки, и капля соуса упала тебе на подбородок, и ты засмеялся, когда я её вытерла пальцем». Могла бы. Но тот Генрих и этот — были разными людьми. Или одним человеком с двумя лицами, которые переключались без предупреждения.

— Ладно, — сказала она. И вернулась к журналу, который не читала.

В О'Хару они прилетели в семь вечера. Чикаго встретил их жарой — липкой, тяжёлой, совсем не похожей на багамский воздух с его цветочным привкусом. Здесь пахло бетоном, выхлопом и чем-то металлическим, чикагским, что Эвелин узнавала, но не любила.

Машина ждала у терминала. Водитель — не местный молчаливый островитянин, а Кларк, широкоплечий, с короткой стрижкой, с лицом, на котором никогда не появлялось выражение. Он открыл дверь, кивнул: «Мистер Мюллер. Миссис Мюллер». Миссис Мюллер. Эвелин до сих пор вздрагивала от этого обращения — мелко, внутренне, там, где никто не видит.

В машине Генрих достал телефон. Два пропущенных. Три сообщения. Начал читать, хмурясь. Его пальцы — те самые, которые рисовали круги на её животе в лунном свете — бегали по экрану с профессиональной скоростью.

Эвелин смотрела в окно. Чикаго проплывал за стеклом — знакомый, чужой. Мосты, набережные, стеклянные башни, в которых отражалось закатное солнце. Она здесь выросла, но никогда не чувствовала этот город своим. Он был отцовским. Теперь — мужниным.

— Завтра у меня совещание в восемь, — сказал Генрих, не отрываясь от экрана. — Я уеду рано.

— Хорошо.

— Алан привезёт продукты утром. Если тебе что-то нужно — скажи ему.

— Хорошо.

— Эвелин.

Она повернулась. Он смотрел на неё — поверх телефона, коротко, оценивающе. Потом — его лицо смягчилось. На секунду. Уголок рта дрогнул — та самая полуулыбка, одним уголком вправо, которую она копировала на Багамах.

— Мне понравилось, — сказал он тихо. — Там. С тобой.

— Мне тоже, — ответила она. И это было правдой.

Он кивнул. Вернулся к телефону. Мгновение — закончилось.

Пентхаус.

Она стояла в прихожей и вспоминала, что чувствовала, когда впервые вошла сюда — после свадьбы, в белом платье, с его рукой на пояснице. Тогда всё казалось чужим: стены, свет, запах. Сейчас — то же самое. Месяц прошёл, а квартира не стала домом. Осталась — его территорией. Идеально организованной, как его жизнь. Белые стены. Серый мрамор. Стекло. Ни одной лишней вещи. Ни одной тёплой.