Брак по-тиквийски 4. Ни минуты покоя

Сарагетский Жук

После веселого лета судьба повернулась к Дени задом. То, что в городе будет скучно, он понимал, даром что малыш. Но никак не ожидал новой напасти. Мама всегда его любила. Папа – непонятно, папу он побаивался, но в маме был уверен. И вдруг в доме появляется какая-то хнычущая мелочь, вокруг которой мама хлопочет день и ночь, а про Дени словно забыла. Обидно! Он предложил выкинуть мелочь, чтобы не мешала маме его любить. И нарвался не только на папин ремень, но и на мамины упреки.

– Как тебе не стыдно! – сказала мама. – Он же твой братик. Он маленький, хорошенький, о нем нужно заботиться.

– А я? – Ребенок растерялся. – Я тоже маленький! И хорошенький, – добавил он неуверенно.

– А ты уже большой. – Сзади от папы прилетел подзатыльник. – Не путайся у матери под ногами.

– И что мне делать?

– Ну, иди поиграй. Только тихо! Братику нужно спать.

Вот ведь засада! Как тут нормально играть, если этот дурацкий братик все время спит? А стоит его разбудить, он тут же начинает противно пищать, а ругают за это почему-то не его, а Дени. Мячик не покидаешь, прыгать нельзя, орать нельзя. Он попробовал поиграть с братиком, подергать его за ручки и ножки, так нелепое существо развопилось, а мама стала кричать на Дени. Мама! Хорошо еще, папы не было. Если уж терпеливая и ласковая мама так накинулась, папа вообще прибил бы. А ведь раньше они говорили, что с братиком можно будет играть! Врали, стало быть.

Дени считал дни до следующего лета. До того момента, когда они поедут на дачу. Там будут Ильтены, а с госпожой Ильтен не заскучаешь. Конечно, папа отпустит его на двенадцатую дачку: все равно он больше не нужен родителям, у них есть Тюль. Когда становилось совсем грустно и горько, Дени думал о будущем лете, и грусть немного отодвигалась.

И наконец оно наступило. Папа загрузил в багажник большой синей машины кучу вещей, раньше принадлежавших Дени, а теперь отобранных у него и перешедших братику. Ванночка, стульчик, кроватка – все это совсем недавно было его, а теперь ему приходится сидеть на жестком табурете и спать на раскладушке. Даже игрушки… Стоило Тюлю протянуть к чему-либо свою цепкую мелкую лапку – это нужно было отдать. Хорошо хоть, мячик оставили. И палку, с которой Дени начал упражняться под руководством госпожи Ильтен, а потом забрал домой. Маме палка не нравилась, но папа сказал: пусть пацан развлекается. Правда, добавил: разобьешь своей палкой что-нибудь – неделю сидеть не сможешь. Не солгал… К сожалению, с палкой нельзя было играть, когда братик спит и вообще когда он рядом. Но на даче Дени оторвется!

Мама, тетешкая Тюля, расположилась на заднем сиденье, а Дени впервые позволили сесть на переднее. Он смотрел на дорогу, убегающую под колеса, на залитые солнцем верхушки деревьев по обе стороны и думал, как здорово будет покататься на лодке с госпожой Ильтен. Градус настроения пополз вверх.

Естественно, на дачку номер 12 Дени побежал первым делом. Так торопился, что и мячик, и палку забыл взять. Промчался по не просохшей еще с весны просеке, пачкая сандалики грязью, толкнул кованую калитку, приветливо помахал красноглазому железному монстру…

И у самого крыльца словно споткнулся.

На крыльце стояла коляска. А в ней спала такая же мелкая хрень, как и дома.

Детский обиженный рев, донесшийся со двора, заставил Терезу отвлечься от кастрюли с супом, а Ильтена, задремавшего в кресле с журналом – распахнуть глаза и схватиться за сердце. В отличие от мужа, Тереза поняла сразу: голос не Верочкин. Дочь так орать не могла, объем легких не тот. Тем не менее крик ребенка – явный знак неблагополучия. Тереза сняла кастрюлю с плитки, от греха подальше, и устремилась на крик.

Надо же, а она и не знала, что Хэнки приехали. Их сын, изрядно подросший за зиму, ничком лежал у крыльца и плакал навзрыд, колотя кулачками по земле.

– Малыш, что с тобой? – Тереза присела рядом. – Ты ударился? Поранился?

Дени замотал головой. Проснувшаяся Вера заворочалась в коляске. Он бросил на нее взгляд, полный отчаяния, и заревел пуще прежнего.

– Э нет, так дело не пойдет. – Тереза взяла дрожащего пацана на руки, попутно ощупав косточки. Вроде никаких повреждений; с чего же обычно не унывающему мальцу так рыдать?

– У в-вас теперь вот это есть, – заикаясь, пробормотал Дени, показывая на коляску. – Я в-вам тоже больше не нужен, да?

– Что? – Тереза нахмурилась. Парень в натуральной истерике. И это «тоже больше не нужен» очень насторожило Терезу.

– Давай-ка в дом, – решила она.

Прижала тяжеленького уже ребенка покрепче и взошла на крыльцо. Дочка раскряхтелась, сон насмарку.

– Дед Калле! – позвала она. – Забери Верочку, она проснулась.

Проснулась, уловил Дени. Это существо проснулось. Из-за него. Сейчас госпожа Ильтен разозлится и прогонит его… Он зарыдал еще сильнее.

Но госпожа Ильтен не разжала руки. Отодвинула дверную занавеску, изнутри повеяло прохладой. Дени пришел в себя в глубоком мягком кресле, завернутый в одеяло, умытый, с вытертыми соплями. Госпожа Ильтен была рядом. И господин Ильтен тоже.

– Кому это ты не нужен, дружок? – спросил он мягко и серьезно.

– Никому, – всхлипнул Дени.