Брак ради мести. (не) Растоптанная жена

Глава 3. Дерзость, радость...

Игорь Степанович быстро оценил обстановку. От криков любовницы он поморщился и стремительно направился к нам. Каждое его движение казалось приговором для меня.

Он подошёл к девушке, подал ей руку и помог подняться. Она тут же прильнула к нему и театрально всхлипнула:

— Господин, она… она ударила меня! Она угрожала мне смертью! Вы должны защитить меня!

Глаза Игоря Степановича горели гневом. Он смотрел на меня так, будто придумывал способы казни один изощреннее другого. Я же не отводила взгляда, спокойно разглядывая его лицо.

Лицо было красивым. Он напоминал херувима в гневе. Длинные светлые волосы, волнистые от природы, обрамляли идеальные черты. Я бы даже на Земле на такого засматривалась.
Но выражение глаз не красило его ни капли. Напротив — отвращало до такой степени, что меня от его смазливости просто выворачивало наизнанку.

— За драчливость вы сегодня будете лишены и обеда, и ужина, — припечатал молодой человек, — а также будете заперты в своей комнате до утра.

Девица на его груди оскалилась. Как назло, в этот момент мой желудок запел голодную трель. Я сжала зубы до хруста, после чего повыше вздернула подбородок.

— Да не очень-то и хотелось, — процедила дерзко. — Я и оплеухой этой достаточно сыта.

Любовница мужа помрачнела, а глаза мужа опасно блеснули. Слуги же, ставшие свидетелями сцены, зашумели. Кто-то даже захихикал, смеясь — конечно же, над служанкой, а не надо мной: мой ответ был отличной острой шпилькой.

Развернувшись, я начала подниматься по лестнице в свою комнату, хотя на самом деле пошатывалась от слабости. Едва закрыв за собой дверь, замкнула её на ключ и прислонилась спиной.

Если он без стеснения поднял на меня руку, то голодовка — это вообще пустяк.

Исследования комнаты объяснили многое о положении Виктории в этом доме (этих моментов памяти почему-то почти не сохранилось). У неё почти не было вещей. Окунувшись в богатство дома, я поняла, что и одежда у неё крайне скромная. В единственном шкафу, стоящем в углу, не нашлось ни одной приличной тряпки. Всё — старьё: вязаные кофты, какие-то панталоны или гамаши, видимо, на холодное время года. Тёплый платок…

Я обшарила все полочки, которые только могла найти, но ничего интересного не обнаружила. И в памяти по этому поводу — тоже пусто.

Выглянула в окно, подёргала раму и с удовольствием обнаружила, что оно открывается. Распахнула его настежь, выдыхая свежий воздух. Услышала пение птиц. На губах сама собой расплылась улыбка.

Свобода.

Свобода пахнет летом. Она пахнет цветами. И глядит на меня с высоты своим голубым небом.

Свобода…

Немного, совсем немного исследования этого мира, горсть монет, и я отсюда просто свалю.

А что насчёт родителей Виктории? Они всплыли перед глазами туманными образами. Я тут же разочаровалась. Тепла от них я припомнить не могла. Жёсткий отец с тяжёлым характером. Запуганная мать. Вряд ли они смогут помочь.

Отца Виктория ненавидела. Мать любила горячо и трепетно, но никогда в жизни не стала бы её беспокоить. Значит, и это — не вариант.

Тогда что делать?

К сожалению, память восстанавливалась кусками. Лишь отчасти. Иногда образы исчезали или возникали с туманными деталями. Но в целом я помнила, что Виктория провела самую обыкновенную, тихую жизнь.

Родилась в семье обедневших аристократов и была единственной дочерью. Отец жаждал отдать её замуж за кого-нибудь побогаче, чтобы придать роду значимость. Мать в жизни Виктории была смазанным силуэтом — безвольной, пустой, мало что значащей. Это угнетало.

В общем, я отказалась от мысли обращаться к ним.

Посмотрела вниз и прикинула расстояние от окна до земли. Честно говоря, не так уж и много. А тут, смотрю, даже что-то типа пожарной лестницы есть: неподалёку от окна убегала вниз металлическая конструкция.

Пришедшая в голову идея озарила меня светом.

Почему бы и нет? Почему бы не поступить всем назло? Не думаю, что в этом есть что-то опасное. Я вообще мастер экстремальных удовольствий.

Это неожиданно придало мне сил. Почувствовала себя всесильной проказницей и... решилась.

Подол платья задрала повыше и заткнула за пояс. Высунувшись из окна, дернула лестницу. Крепкая. Дотянуться не так уж сложно. Раз-два — я уже стояла на ней. Ветер обдувал мои голые ноги, а я чувствовала себя озорным ребёнком, который счастлив от того, что может вырваться из темницы.

Внизу зашумели. Кажется, меня заметили проходящие мимо слуги. Но мне было всё равно.

Через три минуты я уже стояла в саду, на аллее. Опустила юбку, расправила складки, покосилась на ошеломленных и перепуганных служанок, которые наверняка в жизни своей не видели более дерзкого бегства из-под домашнего ареста. Вдохнула глубоко-глубоко и отправилась на прогулку.

Разум подсказывал, что я нарываюсь на неприятности. Но куда уж больше, честно говоря. Чего бояться, если эти неприятности всё равно будут преследовать меня?

Виктория не умела наслаждаться жизнью. Была мышью, которая сидела в своей комнате и даже не пикала в ответ на жестокое отношение к себе.

Я не буду просто мышью. Я буду крысой, которая огрызается и кусается, если что.

Приняв такое решение, я почувствовала эйфорию. Обошла поместье по дуге, нашла чёрный вход и спокойно добралась к кухне. Там, шокировав всю местную прислугу, схватила тарелку и набрала в неё пирожков. И также спокойно вышла на улицу. Умяла всю тарелку за один присест и почувствовала ни с чем не сравнимое удовлетворение.

После чего обнаружила качели. Уселась и начала с блаженством раскачиваться.

– Он хочет сделать мою жизнь невыносимой? – пробормотала себе под нос. – Я тоже могу что-то… выносить. Мозг, например! Посмотрим, что ты скажешь на это, муженёк.

Наверное, обо мне донесли, потому что вскоре он мчался на всех парах, ища меня посреди сада. Ах, жестокий херувим… Испорченное совершенство. Если бы внутренность отражалась на внешности, он был бы самым уродливым человеком в мире.