Брак в наказание

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Костя

«Тигры» объявили о моем отстранении, и телефон разрывался от звонков. Утро я провел, отмывая кухню и разбирая остатки мебели в гостиной, игнорируя шквал сообщений.

Тревога гнала меня прочь. Я сел в машину и три часа колесил по шоссе, пока не остановился у Измайловского парка. Прогулка к старинным прудам немного сняла напряжение.

Домой вернулся поздно. Дом больше не был домом — он казался разбитым, проигравшим битву. Среди десятков сообщений нашел пару от Димы. Хотел позвонить ему раньше, но не решился, а теперь было поздно. Дима — один из ближайших друзей, а я отталкивал его, как всех. Завтра позвоню, пообещал себе.

Разум бодрствовал, но тело ныло от усталости. Я рухнул в кровать, жаждая тепла женского тела.

Привыкай, сказал я себе. Впереди год воздержания.

Только задремал, как телефон завибрировал. Злясь, что никто не понимает намек, я схватил его, чтобы выключить. Пропущенный от Валерии Орловой.

Два часа ночи. Почему она звонит? Любопытство заставило перезвонить.

— Алло? — ее голос был тихим.

Мой прозвучал резче, чем хотел.

— Ты звонила?

Ее голос дрогнул.

— Прости, что так поздно, но я не знала, кому звонить.

Я включил лампу.

— Что случилось?

— Пыталась дозвониться Алле Михайловне, но ее телефон выключен.

— Лера, что случилось?

Она снова дрогнула.

— Мой дом сгорел. Полиция думает, поджог.

Я вскочил, роясь в куче одежды на полу.

— Где ты?

— В больнице.

— Пострадала?

— Нет. Проверяют, не надышалась ли дымом, но я в порядке.

Я схватил футболку.

— В какой больнице?

— В первой городской.

— Еду.

Я бросил трубку, оделся и прыгнул в машину.

***

Лера сидела одна на койке в приемном покое, прижимая кислородную маску к лицу. Лицо, покрытое сажей, было пепельно-белым, босые ноги в серых штанах для йоги и белой майке выглядели беззащитно.

— Ты в порядке?

Она казалась целой, но голос дрожал. Ее глаза, огромные, смотрели виновато.

— Прости. Не знала, кому звонить.

Я шагнул ближе.

— Рассказывай, что случилось.

Она говорила, будто не веря себе.

— Вернулась из бара, умывалась. Вдруг квартира наполнилась дымом. Открыла дверь — ничего не видно, но я сползла по лестнице и выбралась. Все жильцы успели выйти.

Гнев вспыхнул при мысли о ней в горящем доме.

— Почему думают, что поджог?

Ее губа задрожала, она сдерживала слезы.

— Полиция нашла горючее в подъезде.

— А машина?

— Цела, но ключи остались в квартире, — ее голос сорвался. — У меня ничего нет. Ни кошелька, ни карты.

Я огляделся.

— Можешь уйти?

— Жду разрешения врача.

Я скрестил руки, наблюдая за суетой больницы. Лера съежилась рядом, дыша в маску. Мы молчали, и я обдумывал ее слова.

Пожар связан с Заидом? Неужели они уберут того, кто платит? Это не вязалось.

Врач пришел, послушал ее легкие.

— Горло и глаза будут болеть. Если появится одышка или сердцебиение, возвращайтесь. Вам повезло.

— Могу идти?

— Можете.

Он ушел. Лера посмотрела на меня.

— Не знаю, что делать. Даже зачем тебя позвала.

Мой голос прозвучал хрипло.

— Поедешь ко мне.

Без возражений она соскользнула с койки и пошла за мной в холодную ночь.

***

Мы вошли в дом.

— Подожди, — я вернулся к куче одежды, схватил чистую футболку, толстовку и спортивные штаны.

Лера замерла у двери, неуверенная.

— Иди за мной.

Я повел ее через коридор, мимо кладовой и прачечной, в гостевую ванную. Проверил полотенца и повернулся.

— Тебе нужен душ. Вот одежда.

Она склонила голову, благодарная.

— Спасибо.

— Я на кухне.

Была глубокая ночь, но я ждал, пока она выйдет из душа, обдумывая случившееся.

Зачем поджигать ее дом? Это не случайность. Поджог устроили, когда жильцы были дома, включая Леру.

Я не лгал, говоря, что ненавижу хулиганов. Те, кто запугивает слабых, — мразь. Я всегда вставал на защиту тех, кто не может себя защитить. На льду я прикрывал вратаря, в жизни — тех, кто нуждался. Лера стала объектом моей защиты. Она не заслуживала этого.

Лера появилась на кухне, утопая в моей толстовке и штанах. Мокрые волосы липли к спине. Без сажи веснушки выделялись на бледной коже. Грязную одежду она сжимала под мышкой. Ее уязвимость вызывала желание обнять.

Я оценил ее состояние.

— Могу постирать? — спросила она.

Я повел в прачечную. Она закинула одежду в машину, я насыпал порошок. Лера закрыла крышку и посмотрела на меня.

Я уставился на кнопки, не зная, что жать.

— Умеешь пользоваться? — спросил я.

Ее брови взлетели, но она молча нажала кнопку. Машина загудела.

— Ты в порядке?

Она кивнула.

Я обязан был спросить.

— Думаешь, Заид устроил пожар?

Ее губы дрогнули, голос пискнул.

— Не знаю.

Черт. Слезы — моя слабость.

— Разберемся утром.

Она кивнула, кусая губу, чтобы не заплакать.

— Спи в гостевой.

Ее голубые глаза, блестящие от слез, встретили мои.

— Не знаю, как благодарить.

— Поспи.

Мой голос был груб, хотя я хотел утешить. Она бросила дрожащий взгляд и исчезла в спальне.

Я лег, но сон не шел. Алла предупреждала, как тяжело Лере будет в моей жизни. Сегодня она потеряла все.

Надо отдать должное — она держалась. Другие бы рыдали. Она, независимая и бойкая, позвонила мне, несмотря на гордость. Это далось ей с трудом.

Я боялся делить пространство, но потребность защитить ее пересиливала. Ее присутствие в гостевой, вдали от тех, кто мог навредить, приносило странное удовлетворение.

Нужно связаться с Ильей. Ситуация обострилась. Пора звонить другу, который знает, как решать такие проблемы.

***

Невозможность тренироваться, видеть команду или работать с тренером была худшим наказанием. Я понял: жизнь без хоккея не для меня. Отчаянно нуждаясь в нагрузке, несмотря на ранний час и бессонницу, я ушел на пробежку.