Бремя власти I

Глава 9

Мой стиль боевых искусств — китайский винегрет.

Джеки Чан.

***

Кабинет Ольги Павловны Меньшиковой дышал холодным величием. Аромат типографской краски, табака и дорогих чернил витал в воздухе. Мраморный камин был пуст и поэтому молчал, хотя весенняя сырость Петербурга быстро просачивалась сквозь стены.

Она сидела за своим гигантским столом из черного дерева, ее тонкие аристократические пальцы перебирали отчет о доходах с уральских рудников. Но мысли витали далеко. Перед ней, развалившись в бархатном кресле, расположился Олег Александрович Верейский. Его пузо, стянутое золотой парчой камзола, слегка подрагивало от плохо скрываемого смеха. От него пахло дорогим табаком и дерзостью смутьяна.

- ...и уверяю вас, Ольга Павловна, - ворковал он, выпуская очередное колечко дыма, - московские фабрики работают, как часы. Благосостояние княжества растет. Народ доволен. Вам не о чем беспокоиться.

Меньшикова отложила бумагу. Ее синие глаза, обычно холодные, как зимний Невский лед, сейчас сверлили Верейского с откровенной, нескрываемой яростью. Рубин на брошке полыхал, будто впитывал кровь.

- Мне всегда есть о чем беспокоиться, Олег Александрович, - ее голос был тих, он шелестел, как лезвие по шелку. - Особенно когда московские фабрики начинают ковать не только сталь, но и... амбициозные планы. Планы, касающиеся престола. Моего престола...

Верейский притворно удивился, подняв густые брови:

- Планы? Боже упаси! Я лишь отец, Ольга Павловна. Обеспокоенный будущим своей дочери. А София... ну, вы видели. Цветок расцветает. И тянется к солнцу. К императорскому солнцу. Разве можно винить юную девицу в столь естественных порывах?

- Порвать ей платье во время "случайной" встречи в саду? - Меньшикова улыбнулась, и эта улыбка была страшнее гневного крика. - Устроить "непредвиденный" визит в императорские покои глубокой ночью? Это не порывы, князь. Это расчет. Ваш расчет. И он мне не нравится. Я думала, мы друзья...

Она медленно встала, опираясь ладонями о стол. Ее тень легла на Верейского, как могильная плита.

- Прекратите это, Олег Александрович. Немедленно. Отзовите дочь обратно в Москву. Пока я еще готова считать это... дурной шуткой. Пока не начала задаваться вопросом, насколько глубоко ваши московские корни вросли в столичную грязь. И насколько болезненным будет их... выкорчевывание.

Верейский не дрогнул. Он лишь ухмыльнулся во весь свой мясистый рот, обнажив пожелтевшие зубы.

- Корни, Ольга Павловна? - Он с наслаждением затянулся. - Корни у меня крепкие. Очень. А что до слухов... - Он поймал ее взгляд, полный ледяной ненависти. - Они, знаете ли, уже ползут по дворцу, как тараканы. Сладкие такие слушки. Про юного императора и мою Соню. Говорят, он был просто очарован. Он и при жизни покойного императора волочился за ней по балам. И в покои впустил... с распростертыми объятиями. - Он встал, отряхивая несуществующую пыль с камзола. - Полагаю, одуматься нужно не мне, а вам, регентша. Мир и жизнь имеют свойство — меняться. И серые кардиналы - тоже. До свидания, Ольга Павловна. Меня ждут дела.

Он поклонился... насмешливо, глубоко, и вышел, оставив за собой шлейф табачного дыма и немой вызов. Меньшикова сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Верейский перешел черту. И черту эту следовало выжечь каленым железом. Она уже обдумывала первые шаги: кого арестовать, кого подкупить, чью фамилию бросить Рябоволову на растерзание... Но в этот момент дверь кабинета распахнулась с таким треском, что задрожали хрустальные подвески люстры.

Ввалился ее личный слуга, Фомка, бледный как полотно, с глазами, готовыми выскочить из орбит. Он задыхался, будто бежал от самой Бездны.

- Ваше... ваше сиятельство! Простите! Беда! Император!..

Меньшикова резко вскинула брови:

- Что с Николаем?! Говори!

- Запил! - выпалил Фомка. - До чертиков, матушка, запил! В Зимнем саду! С фрейлинами! Орет, частушки похабные распевает, по столам скачет! Бокалы бьет! Одну барышню за юбку ухватил, чуть не порвал! Все в ужасе! Графиня Волконская в обмороке!

Ольга Павловна схватилась за голову и начала массировать височные доли. Пульс забил в висках молотом.

Николай! Идиот! Тряпка! Видимо, известие о предстоящей помолвке с Анной доконало слабенькую душонку. Решил уйти в запой. Прямо посреди бела дня! На глазах у всего двора! Но самое паршивое — это был идеальный козырь для Верейского - император-пьяница, страшно разочарованный тем, что женится не на его дочери… Этот слух прекрасно ложился в копилку к тем, что уже стали расползаться по двору.

Но безумное пламя гнева быстро сменилось ледяной, расчетливой яростью.

- Где он сейчас? - голос ее сделался спокойным, как поверхность озера перед бурей.

- Гвардия... гвардия еле оттащила, ваше сиятельство! В его же покои! Буянит теперь там! Мебель ломает! Орет, чтоб выпустили, иначе всех перережет!

- Идиоты! - рявкнула Меньшикова. - Запереть! На замок! Пусть там блюет и спит, пока не протрезвеет! Поставьте к двери двойную охрану. Добавьте арканистов! Никого не впускать и не выпускать! Я сама разберусь с этим... императором, когда он придет в себя. Ступай!

Фомка юркнул за дверь. Меньшикова опустилась в кресло, закрыв глаза. Головная боль сжимала виски тисками.

Верейский, пьяный дебош Николая... Все рушилось. Нужно было срочно тушить пожар. Сначала - изолировать позор. Потом - найти способ заткнуть рты свидетелям. И уж потом... потом разобраться с московским выскочкой. Она потянулась к графину с вишневой настойкой. Нужно было успокоиться. Хотя бы на минуту.

***

Черт возьми, а ведь сработало! Идиотский план! А сработал, как надежные часы. Шаг за шагом, как по нотам...

Я брел по Ломанной улице, уже в облике Соломона Козлова - темные волосы, серые глаза, слегка потрепанный, но крепкий камзол. Запах канализации и дешевой жареной рыбы служил бальзамом для души после дворцовой затхлости и духов фрейлин. В голове Николай визжал от восторга, как мальчишка на каруселях: