Бригадун: ожившая легенда

Ночь летнего солнцестояния

Кода наступил день x, я потеряла всякую решимость. С одной стороны, здравый рассудок подсказывал мне, что к этому нужно относиться как к игре, но внутренний голос не соглашался, веря в то, что такое может произойти. Несгибаемая вера самой Мэри в реальность нашей затеи подкрепляла второго оратора. Я проворочалась всю ночь, думая об этом, а утром поднялась в разбитом состоянии. Продолжая свои размышления, я едва осилила завтрак. Неудивительно, что, проведя остаток времени в мыслях, я не заметила, как начало вечереть.

К девяти часам я приковыляла к дому бабули, поскольку после обсуждения плана должна была идти в лес. Видимо, мой внешний вид говорил сам за себя, ибо Мэри, едва завидев меня, сразу принялась подбадривать. Я рассмеялась, подметив нашу схожесть с Гудвином и Трусливым Львом. Казалось, что сейчас бабуля подарит мне храбрость, и я с легким сердцем претворю все наши мечты. Но, к моему сожалению, Мэри не волшебник из страны Оз.

— Бельчонок, — нежно сказала бабушка, глядя прямо мне в глаза, — Что бы ни случилось, прими все как есть. Для тебя это в новинку, потому что ты не росла в мое время. Тогда для нас это было сродни волшебному спектаклю, и горе тому, кого запирали дома, не давая насладиться самой волшебной ночью!

После этих слов я расслабилась. В конце концов, вернуться в Эдинбург кажется более страшным вариантом, чем оказаться в заколдованной деревне. Все же мне не удалось полюбить этот город до конца. Он будто бы стоял ко мне вполоборота — красивый, величественный, но холодный, словно человек, умеющий очаровывать на расстоянии, но отстраняющийся, как только к нему приближаешься слишком близко. Я часто гуляла по Виктория-стрит или вдоль Принцесс-стрит, смотрела, как облака нависают над замком, и чувствовала странное раздвоение: вроде бы все было прекрасно, но что-то внутри упорно протестовало. Слишком тяжелые тени у этих домов, слишком пронзителен ветер, режущий щеки, слишком долго длится зима.

Шумные кофейни приходили мне на выручку, хоть я и ворчала на многолюдность. Там пахло свежими круассанами и жареными орехами, в витринах отражались капли дождя; когда я усаживалась с книгой в редкие свободные часы, на миг казалось, что все не так уж плохо. Мне нравилось изучать кофейную культуру и искусство обжарки. Я подмечала, что обстановка в кофейнях была схожа с деревенскими пабами: сюда приходили поговорить, насладиться атмосферой и расслабиться. Меня раздражали те, кто утыкался в монитор, не уделяя особого внимания напитку. Истинным ритуалом было раствориться во вкусе, поставив все дела на паузу.

Но стоило выйти из заведения, как привычное ощущение отчужденности возвращалось. По вечерам я нередко смотрела в окно на освещенные улицы, где под фонарями клубился легкий туман. Люди спешили, закутываясь плотнее в шарфы, а я ловила себя на мысли, что этот город живёт не со мной, а вопреки мне. Порой, в особенно ясные утра, когда над Артурс-Сит поднимался розовый свет, я раздумывала: может быть, Эдинбург просто не обязан быть добрым. Он как строгий учитель, который учит выносить одиночество и не терять вкус к жизни. Деревня, в которой я выросла, ассоциировалась у меня с материнским теплом. Больше всего на свете я любила спускаться к морю.

На рассвете холмы были укутаны легким туманом, а над вересковыми полями висел запах влаги, смешанный с терпкой свежестью соли. Под ногами хрустели мелкие камешки и сухие стебли, ветер путался в волосах, разбрасывал их по щекам, а я только улыбалась этому: мне нравилась эта непокорность стихии. Дальше начинался скалистый берег с тоненькой песочной кромкой. Холодное своенравное море в здешних краях не располагало к купанию. Каждая волна громко билась о камни и откатывалась от берега, оставляя пену, похожую на кружево.

Безлюдность здесь была не пустой, в ней звучало все: шорох гальки, плеск воды, крик далекой чайки, и собственные мысли, которые наконец-то прекращали быть тревожными. Я осторожно опускалась на плоский камень у самого края, задумчиво водя пальцами по поверхности, где оставались капли;
думала, что море — это единственное место, где можно быть самой собой, и никто не спросит почему.

Я ловила себя на странном желании броситься в соленую воду. Мне словно слышался зов моря, который с трудом удавалось подавить. Я могла бесконечно и безотрывно всматриваться в морскую гладь. Один раз колесо Фортуны сделало оборот в мою пользу: издалека я увидела стаю тюленей. Они лежали на выступах камней, лениво перекатывались, а один из них, самый крупный, повернул голову прямо ко мне. Глаза у него были почти человеческие: глубокие, мокрые, с той печалью, что бывает у существ, знающих больше, чем могут сказать. Тюлень встретился со мной взглядом, потом снова опустил голову и заскользил в воду, мягко, бесшумно, словно растворяясь в серебристом блеске моря.

«Это все от моего отца», — говорила на это Мэри, — «Страсть к морю в наших жилах! Но такая жизнь не для всех. До того, как перейти к работе на маяке, он был рыбаком. Вставал он до рассвета и в море проводил почти весь день. Руки от этого сделались крепкими, кожа обожжена ветром и солью. Когда море спокойно, то и лодка идет ровно; иногда штормило, и тогда он чувствовал себя крошечной точкой в безграничной стихии. Но страх — редкий гость. Моряки знают: боязнь мешает слушать море, а его нужно слушать, чтобы выжить. Что рыбаки, что моряки – народ чудовищно суеверный. У отца было множество различных ритуалов и список предзнаменований, которые могли даже заставить отказаться от выхода.

К вечеру он возвращался усталый, с сетями, где серебрились хариусы и треска. Запах его сопровождал, скажу я тебе, не из приятных. Потом — ужин, крепкий чай, редкое слово, огонь в камине. Настоящим чудом были те моменты, когда отец был в настроении что-то рассказать. Я ловила любые россказни и байки, передаваемые из уст в уста. Пару раз я просила его взять с собой, на что он отвечал твердым отказом. Он хмурился и бранился, когда я озвучивала свои детские мечты о том, чтобы стать морячкой. Таим вот человеком являлся мой отец.»