Бронзовые земли

Часть первая. Глава 1

Священный праздник Рахма — время поклонения пресным рекам и богу вод Ньяду. Предания гласят, что именно Ньяду даровал первую бессмертную жизнь в Калуе — Водную деву, которая за века своего существования установила хрупкий мир между людьми и обитателями Бронзовой гряды. Тех, кого мы, смертные, именуем истинно-бессмертными и ложно-бессмертными.
Рахма также считается днём покровительства Водной девы царству смертных, оттого этот день почитаем всеми и отмечается в зелено-голубых тонах — в знак глубины речных вод Калуе, и в ярко-оранжевых — цвета огня, который ярок, как человеческая жизнь, и век которого столь скоротечен.
Празднование приходится на канун первого дня лета. Если на Рахму идёт дождь — это благословение Ньяду; впрочем, не зафиксировано ни одного задокументированного случая, когда солнечная погода в Рахму считалась бы неблагословением.

«Писание первых». Сорок вторая исследовательская

гильдия историков Калуе.

Слушать на ночь страшные истории — очень плохая идея. Особенно если эти истории рассказывает Аня — дочь наших арендодателей, у которой воображения больше, чем здравого смысла.

Я проснулась от того, что кто-то сильно сжал мою лодыжку, а потом отпустил, оставив саднящую кожу.

— Ты кричала, — сухо констатировала Элеонор.

Я моргнула, прогоняя остатки кошмара. Там, во сне, было слишком много крыльев, рогов и зубов — всё из тех страшилок, которыми Аня потчевала меня вчера перед сном. Они смыкались надо мной в ледяной темноте. Даже сейчас, на жёстком соломенном матрасе, я чувствовала этот холод под рёбрами.

— А просто разбудить ты не подумала? — буркнула я, потёрла голень. — Сразу щипки.

— Я звала тебя трижды, — ответила Элеонор, отступая к двери. — Ты не слышала.

— Я запрещу Ане рассказывать тебе эти сказки, — добавила она, чуть мягче. — Она ничего о них не знает. Просто выдумывает на ходу, а ты ей веришь.

— Мне нравятся её выдумки, — ответила я, хватаясь за матрас, чтобы сесть. — Они страшнее, чем реальность. Но хотя бы в них есть что-то, кроме долгов и ссор.

Элеонор не ответила. Она стояла в проёме, прямая, как лезвие ножа. Тёмные волосы уже были заплетены в тугую косу, повязка на лбу взмокла — она встала давно. Лишь бы не столкнуться с матерью на кухне.

Я села на кровати, скинула оленью шкуру, которая служила мне одеялом уже третью зиму. Она стала короткой — мои ступни торчали наружу, и сестра этим воспользовалась.

— Мама уже проснулась? — спросила я, хотя ответ знала.

В доме было тихо. Слишком тихо для утра, когда одна из нас уезжает навсегда.

— Иди и разбуди, — отрезала Элеонор. — Мне нужно проверить, не захватила ли она свои безделушки. Их ещё можно продать.

— Конечно. Как скажешь.

Элеонор развернулась, полы потёртого платья взметнулись, и дверь закрылась раньше, чем я пробормотала «И тебе доброго утра, дорогая».

Она не услышала. Или сделала вид.

Я сидела на кровати и смотрела на дверь. В груди было пусто — будто кто-то выскреб ложкой всё живое, оставив только тонкий, болезненный слой.

«Мать уезжает сегодня».

Я знала это. Знала уже три дня. Но только сейчас, в этом сером предрассветном свете, едва пробивавшемся сквозь затянутое паутиной окно, это стало по-настоящему реальным.

Хотела ли я её отъезда? Не знаю. Но такой, какой она стала, я больше не хотела её видеть рядом.

Я вздохнула и заставила себя подняться. Пол был холодным, босые ступни сразу заныли.

Платье и корсет затянула привычными движениями, быстро пригладила ткань. Элеонор не любила небрежности. Волосы заплела в косу, как у сестры, повязала повязку и сунула ноги в полуразваленные сапоги, скрипевшие при каждом шаге.

Мать была в своей комнате. Я знала, что Элеонор меня не дождётся — она уже, наверное, спустилась вниз, чтобы в последний раз пересмотреть мамины вещи, выторговать лишнюю монету у старьёвщика, сделать хоть что-то полезное.

Чтобы не думать о том, что мать уезжает.

Я пошла по коридору, стараясь ступать тихо. Где-то внизу звякнул металл — Элеонор гремела кастрюлями, вымещая злость на кухонной утвари.

Дойдя до комнаты, я обнаружила, что мать уже была на ногах. Она стояла посредине, полностью одетая, и смотрела на огромный сундук, набитый барахлом, с таким видом, будто он был её единственным другом.

— О, Лири, хорошо, что ты уже здесь, — сказала она, хватаясь за ручку сундука. — Помоги мне. Они скоро будут.

— Да, знаю, — ответила я, подходя с другой стороны.

Сундук был тяжёлым. Не чудовищно, но достаточно, чтобы мать кряхтела, таща его к двери. Я налегла — и мы сдвинули его с места. Медленно, шаг за шагом.

— Разве тётя Элени не поможет тебе с вещами? — спросила я, когда мы остановились перевести дух. — Мне казалось, у неё достаточно средств.

Мать пожала плечами — жест чужой, потерянный, будто она сама не понимала, зачем ей этот сундук.