Будь что будет

Глава 3. СНЯВШИ ГОЛОВУ

— Не все так страшно, дорогой князь, — бывший канцлер ободряюще улыбнулся. — Пытки можно выдержать, это все же не смерть. Я же говорю: чернокнижие — статья относительно мягкая. Гораздо хуже будет если Ее величество решит обратить пристальное внимание на возможность участия вашего приемного сына в заговоре, — а в военное время это более, чем вероятно. Как жаль, что вашего подопечного видели в Пруссии при дворе короля Фридриха, — это сильно ограничивает возможности защиты. Вы сами знаете: государственная измена, которую ему могут поставить в вину — одно из самых тяжких преступлений, наказание за которое может быть только одно — смертная казнь. Поскольку изменник автоматически лишается дворянства, то он также перестает быть вашим приемным сыном, а раз его тождество с графом Рудольштадтом так и не было установлено однозначно, то его казнят как простолюдина — через повешение. Избежать пыток в этом случае тоже не удастся: изменник должен выдать своих сообщников и связных на той стороне. Словом, я думаю, вам следует приложить все возможные усилия, чтобы убедить Ее величество не обвинять этого человека в измене Империи. Мой вам совет: ищите все возможные лазейки в законодательстве. Ищите сами, не доверяйте нанятым юристам, — они так или иначе получат свои деньги, но это не поможет вам сохранить жизнь или вернуть свободу вашему приемному сыну. Я вижу, что этот человек, кто бы он ни был, дорог вам, — потому и говорю совершенно откровенно, ничего от вас не скрывая: горькая правда остается правдой и дает возможность действовать. Я желаю вам удачи, Ваша светлость. А теперь прощайте.

Государственный чиновник поклонился князю и довольно быстро для своего возраста удалился по коридору дворца, догоняя процессию. Конрад фон Дитрихштейн — имперский князь, покровитель ордена Невидимых, приемный отец заточенного в тюрьме провидца, старик восьмидесяти трех лет — остался стоять, привалившись к стенке. На его лбу проступала испарина, сердце колотилось не в лад и невпопад. Доверенный слуга с лицом, выражающим полное сочувствие, обмахивал своего господина платком и подносил к его лицу флакон нюхательных солей с травами. Он был опытным бойцом и мог защитить князя от любого нападения, но не мог заслонить от суровой действительности — да и права не имел на это.

— Мне надо в дворцовую библиотеку, Герберт, — не совсем внятно произнес князь, обращаясь к слуге. — Нужен один документ. Свод законов Империи, желательно в самой последней редакции. Мне придется много размышлять и искать выход, а времени у нас осталось совсем мало…

— Я сам принесу вам его, — ответил тот. — Или попрошу Вацлава вернуться за ним отдельно. А сейчас я провожу вас в ваш дом и пошлю за врачом. Вам надо отдохнуть и немного успокоиться, Ваша светлость.

***

Полночь застала князя за чтением внушительного тома имперского уголовного права, принесенного доверенным слугой Вацлавом из дворцовой библиотеки: сам он подобного чтива в своей венской резиденции не держал, хотя библиотека у него и здесь была неплоха — несколько сотен томов разнообразных премудрых сочинений преимущественно исторического или философского содержания.

«…Если человек, изобличаемый во многом злодействе, запирается, и по делу обстоятельства доказывают его к подозрению, то для изыскания истины употребляются пытки, где и спрашивается о злодействах и все записывается, что таковой сказывать станет. Для добычи же показаний положено применять таковые орудия:

1. Тиски железные в трех полосах с винтами, в которые кладутся злодея персты: сверху большие два из руки, а внизу ножные два, и свинчиваются палачом до тех пор, пока или повинится, или не можно будет больше жать перстов, и винт не будет действовать. 2. Долгую веревку перекинуть через поперечной в дыбе столб и, взяв подлежащего к пытке, руки ему назад заворотить, и положа их в хомут, вверх встягивать, дабы пытаемый на земле не стоял; затем связать ремнем ноги и привязать к вбитому впереди дыбы столбу; а растянувши сим образом — бить кнутом. При запирательстве же пытаемому, когда висит на дыбе, класть на ремень, коим ноги связаны, бревно, и на оное палачу становиться. Если же и потом истины показывать не будет, то, снимая пытаного с дыбы, править ему руки, а потом опять на дыбу таким же образом поднимать*. 3. Тому же, кто первые две пытки выдержит…»

Князь вздрогнул и предпочел перейти от пыточных инструкций к деталям того, что следует считать чернокнижием, а что — подозрением в причастности к заговору.

Через несколько часов книга украсилась большим количеством закладок, торчащих меж страниц в разных местах: делать пометки на полях не принадлежащей ему книги князю не позволяла прирожденная порядочность, — неотъемлемое свойство, которое было с ним даже в такие минуты. Книга, впрочем, была довольно потрепанной, а страницы ее словно бы слегка чем-то склеены: чтобы перелистнуть некоторые из них, Его светлости приходилось как в детстве слюнявить пальцы и тереть меж ними края.

На сердце у князя с каждым разом становилось все муторнее: он все дальше и полнее осознавал, в какие клещи попал его приемный сын, раскрутив машину имперского правосудия — неповоротливую тяжелую колымагу, изобилующую анахронизмами, слишком суровыми наказаниями за слишком мелкие проступки, как говорила императрица, давно нуждающуюся в реформировании, но вместе с тем по-своему логичную, — а потому неизбежную, как падающий сверху топор. Сердце старого князя начинало откровенно побаливать, — и немудрено: возраст, волнения последних дней, недосып… Капли, выписанные врачом, не очень-то помогали: ведь врач прописал ему еще и покой, а где его взять?