Будь что будет

Глава 4. НАСЛЕДНИКИ

В тот вечер мне показалось, что я вернулась на десять лет назад. То же место среди леса, на обрывистом берегу, у самого края — то, где я ворожила над колдовским костром, варила приворот, открывала путь к той, что пересказала наш мир. Что теперь? Сломает ли оковы разрыв-трава, затуманит ли дурман глаза твоим стражам?

Снег отражал луну, и я была одна, совсем одна в целом мире. Карел? Служи с верой, муж мой, а я тебя просто помню. Мои дочки? «Им хорошо со мной, сестра моя. Я спою им такую песню, что они будут видеть сладкие сны до утра». Костерок расцветал среди зимы, становился тем вечным пламенем, что соединяет два равноденствия, и посев с жатвой, и небо с землей, и судьбу с судьбой — но не сердце с сердцем.

«Этот плен — одна из тех странных вещей, что была предначертана, а потому не бойся за меня, Кветушка. Те, кто думает, что я — ключ в их руках, компас, что приведет к Храму, поймут свою ошибку слишком поздно. Когда спасутся многие из тех, кто обречен смерти, когда мир пройдет еще одну развилку. Прошу, не плачь обо мне…». Дым сгоревших трав туманит мне голову, и его голос сливается с шорохом качающихся деревьев, его глаза отражают не тусклый блеск свинцовых пластин на стенах камеры, а огонь моего костра… «Мир качнется на своих основах, и ты, мое спасение, сестра моя, будь в этот миг опорой тем, кто искал опору во мне…» «Я — не ты, — отчаянно шепчу я рыжим языкам пламени и сизым лентам дыма. — Мы преодолеем все, и ты вернешься к миру и людям, которых любишь, а смерть будет ждать столько, сколько потребуется…»

Двое всадников словно вышли прямиком из лунных теней под елями, и кони их ступали бесшумно — так же, как и в прошлый раз. Они подъехали к моему костру, и я обернулась на голос моей наставницы.

— Все может закончиться для нас уже сегодня, — сказала она, и глаза ее неотрывно смотрели на пламя, так же, как и мои. — Основы мира пошатнулись в эти дни. Мы ищем здесь спасения, крестница.

***

Я не была здесь десять лет: наш странный дом под горой все эти годы навещал и обихаживал только Зденек. Немудрено: оба раза я возвращалась в родные края не одна – сначала с Карлом, потом с ребенком, – а потому в те дни опасалась даже проходить мимо Шрекенштайна, как и все мои односельчане. Я чувствовала не страх, нет: я слышала зов колдовских подземелий. Тот, что на разные голоса призывал меня домой, под гору, завораживал напевами вращающихся узоров, манил странными видениями… Возвращал мне память и ворожил мне моего господина, являя его мне в снах и наяву. Я понимала: сделав шаг под землю, я могу больше не вернуться – или воротиться, скажем, лет через двадцать, позабыв о течении времени и ничуть не изменившись за эти годы.

Что могло бы сделать это место с Карлом и его детьми, – я не хотела и думать. Он, обычный мужчина, лишенный колдовской силы, наверно, показался бы душе нашей пещеры досадной помехой, что мешает мне идти вперед, а потому должна быть устранена. Дети… я бы не решилась идти туда с детьми, – разве что на поверхности бы нам грозила смертельная опасность. Обе мои дочки были «водоворотами», маленькими ведьмочками, – то-то порадовалась бы бабка Магда, в честь которой я назвала свою старшую. Уверена: пещера приняла бы их, пестовала и говорила с ними, – да только сможет ли остаться человеком тот, кого сызмальства воспитает нелюдь?

Итак, я боялась возвращения, как бы ни желала туда вернуться моя душа… Да только на этот раз другого выхода просто не было.

Факелы, припасенные на уступе у самого входа, разгорелись с первой попытки; мои ноги сами вспомнили, на какие камушки наступать, чтобы перейти ручей: длинный шаг, потом покороче, в конце лучше вообще перепрыгнуть, на берегу обернуться и подать руку госпоже. Когда я сделала первые шаги по галерее, – мне показалось, что воздух кругом дрогнул, и стало чуть светлее: то ли факел вспыхнул ярче, то ли сама темнота породила в себе свет… Я на миг замерла, сбиваясь с шага. Моя наставница тихонько тронула меня за руку: она все понимала и видела то же, что я.

– Ты вернулась домой, дочь моя, – ти0хо сказала она. – Вернулась – ученицей и наследницей Альберта.

Господин магистр с угрюмым видом шел позади. Он не мог разделить с нами эти видения, и ему было здесь явно не по себе, хотя умом он понимал надежность этого тайного убежища.

Чем дальше мы шли, чем ближе были к жилым залам, – тем больше было заметно неуловимых примет той нашей жизни. Святой и безгрешной, счастливой и безнадежной, наполненной видениями, разговорами, надеждами и отчаянием, чудесами и ужасами, бесконечной нежностью и абсолютным пониманием. Тем, что мой господин звал дружбой и братством, а я видела карнизом над пропастью, с которого взмывала в небо моя сумасшедшая любовь к нему. Каждый камень здесь был нашим свидетелем и слушателем, каждый знак на стене – нашим исповедником, и все в этой странной обители было памятью о нем, моем прекрасном короле, моем праведном рыцаре… моем несчастном узнике.

Теперь я понимала, почему обходила пещеру десятой дорогой и в тот предвоенный год, что прожила в родной избе вместе с мужем, и в этот, последний, что жила там же с его дочками. Я боялась разбудить эту память, с которой уже не могла бы быть честной женой славного доброго Карла. Теперь же терять было нечего.

***

– Здесь уже все сгорело, – Максимилиан пнул ближайшую кучку прогоревшей бумаги, которая только казалась плотной, но при прикосновении рассыпалась прахом. – Вчера, надо думать, край – позавчера. Что это было, какая-то библиотека?

– Наверняка архив, Ваша светлость, – поклонился судейский. – Они его сожгли, чтоб не достался вам в руки. Точнее – нам, а не вам. Надо думать, тут были записи обо всех их агентах: кто, как звать, где служит и какой пароль. Вон сколько золы, обе печи полны доверху, и полки все пустые, – знать много их было, тех записей. Это очень плохо, – вряд ли мы сможем их столько вычислить, а они потом опять где-то соберутся, – мало ли таких уединенных замков…