Будь что будет

Глава 6. ПОМНИ МЕНЯ

Магистр смотрел на меня пристально, и я не могла читать в его непроницаемом взоре – могла лишь догадываться. Да, всем нам пришлось тяжко, но мне с самого начала было сложно представить, каково досталось ему? Этот великий старик потерял все, что создавал долгие годы, все свои чаяния и плоды трудов своих, и, наверняка, чувствовал вину за каждый удар, что был нанесен Ордену его страшным незримым противником, отвечал и казнил себя за каждую потерю.

– Думаю, нас ждал плен и очень уютная тюрьма где-то в Англии, – говорила мне госпожа Ванда. – Даже роскошная – золотая клетка, а точнее две отдельные, в которых мы были бы заложниками друг за друга. Они рассчитывали, что я буду прозревать то будущее, к которому могут привести их планы. А Маркус – подавать идеи для «наводки и корректировки». Они не прекратят поиски, несмотря на то, что к ним перешла немалая команда магов-вершителей: нас невыгодно оставлять в живых и на свободе. И я говорю не только про наш опыт. Мы – символ, герб и знамя, многие считают, что пока живы мы, – жив Орден. Мы не можем вечно прятаться здесь, надо икать другие пути. А потому – нужна разведка. Прости, но в данный момент нам не на кого надеяться, кроме тебя…

– Рада служить! – отвечала я.

– Погоди, – моя наставница махнула на меня рукой, потом обернулась к господину Маркусу. – Рада она… Что ты скажешь о моей ученице теперь, мой магистр? Было время, – ты не желал в нее верить. Хаос, стихия, ненадежный боец, что подбивает на бунт свою роту, верно? Вершительница, у которой все плохо с рациональными соображениями, которая рушила модели и меняла миры… Теперь ты видишь? А ведь это я смогла научить ее смотреть. Правда, только в одном направлении, – зато надежно: ее взгляд держится, словно лодка за якорь.

Магистр молча пожал плечами, я опустила глаза.

– Сейчас, я уверена, их штаб гудит, как гнездо шершней, – продолжила провидица. – Идут розыски, скорее всего, – уже стало понятно, что мы не погибли. Необходим месяц затишья – это как минимум. И тебе тоже лучше пока что не проявлять себя.

Что ж, я повиновалась, и жизнь пошла своим чередом…

***

Это была почти прежняя жизнь, за долгие годы вошедшая в привычку. Дом и село с его обычными хлопотами, хозяйство, корова, куры, пряжа, квашня, хватит ли зерна на посев… Односельчане со своими хворями, молчаливый Петр, напевающий Зденек, мои подрастающие дочки. И другая жизнь: лес, пещера, ночное зарево над Шрекенштайном.

Не пытайте, братья, куда ночами ходит ведьма, – ей виднее, а добрым людям в такие вещи лучше не соваться, неужто других дел нету? Вон, весна на носу, до пахоты рукой подать, а кому нынче барское поле пахать? Бывшее барское. Чьи мы теперь? Али может уже и ничьи, свои собственные?.. Да что ты несешь, кум: собственные, ага. Дай срок, сыщутся и на нас владельцы, завсегда оно так бывает…

Зденек мог пропадать под землей днями и неделями и был рад услужить «доброй матушке нашего Подебрада». Госпожа провидица много молилась и много молчала: ее зоркие глаза пытались различить впереди развилки и переплетения, возможно, – найти путь или хотя бы выход. Был ли он, этот путь? Магистр был мрачен: эти каменные стены словно давили на него. Я же… Я видела тех, к кому тянулись нити от моего сердца, тех, чьи сердца тоже помнили меня.

Не нить, а целый канат, живой, наполненный кровью, сосуд: стоит перерубить – и насмерть. На той стороне мой господин, самый дорогой мне человек, его усталое лицо и скованные руки, его свобода, что заключена внутри круга из свинцовых полос. Его взгляд слит с моим в единое целое. «Затмение не будет вечным, сестра, но его не повернуть вспять. За ним будет новое возрождение: ты же помнишь прохождение через смерть, мое и затем твое, видела, к чему оно привело. Человечьих слов как всегда слишком мало для объяснений, а потому открой сердце, моя вершительница: сквозь него пройдут и свет, и тьма, и сумеречные волны, и нестерпимый блеск солнечной короны. Прими это – и узнаешь, когда и как действовать. Ты мой ангел, бриллиант в венце Господа, и я верю в тебя сильнее, чем верят в заступничество святых».

Не нить, а полоса раскаленного железа – как в кузнице. Голос моего погибшего учителя, его глаза, отражающие огонь. «Флоранс, прекрасная Флоранс, победительница, стальной клинок, закаленный в драконьем пламени. Я жил долго и был повержен, но умер счастливым, – ведь моя последняя мысль была о тебе».

Не нить, а живая липовая ветка, набухшие к весне почки с плотно свернутыми тугими коконами листьев. Не данность, а возможность: тепло прикажет ей жить и расти, неудержимой живой силой пробивая путь хоть через землю, хоть через железо; мороз или засуха – убьют, оставляя лишь безжизненный остов. Зеленые глаза Карла, его улыбка, его медвежья стать… Язык заплетается – вина, видать, перебрал. «Ты ведь меня приворожила, да? Помнишь, тогда еще, на постоялом дворе? Хотела, небось, ему подлить, а выпил я. Ведьма моя, чертова баба… Разве ж можно было так с добрым христианином? Ты же видишь, что я готов за тебя убивать и умирать… Ты – зелье, Кветка, ты – огонь, ты – мой приворот. Не уходи, я все сделаю, только не уходи».

Любовь и смерть, две нераздельные сущности – как две стороны монеты, как два связанных спина к спине образка у меня на шее. Смерть – та, что состоялась, и та, что возможна и та, что отменена; любовь – та, что сжигает, и та, что оживляет, и та, что молчит и милосердствует. Наша память, которой нет дела до смерти, которая шепчет тысячей голосов из любой бездны: помни меня, помни, помни!