Будь что будет

Глава 22. РАЗОБЩЕНИЕ

«Разумеется, – подумал кожевник, – шпион в этой харчевне не один, – я слыхал, они работают парами». И точно: как только дело запахло дракой, некий проворный господин кинулся к выходу и в считанные минуты вернулся, ведя за собой небольшой патруль – троих угрюмых солдат, следивших за порядком в городе. Увидев своего, как видно, напарника, убитым, этот второй шпик переменился в лице, но отступать было поздно.

– Вот он, вот! Убивец! – суетился пройдоха. – И подозрительный: как только понял, что честный человек его на чистую воду решил вывести, – так и пришиб его насмерть.

Карел словно не слышал: сидел, подперев лохматую башку кулаком и глядя куда-то в угол.

– Ты арестован по обвинению в убийстве, – командир патруля смерил здоровяка угрюмым взглядом, не решаясь к нему подступиться, – однако кандалы с пояса все же снял. – Руки на стол.

Двое его подчиненных довольно лениво вскинули ружья: видали они такое сотни раз: очередной дурак прибил кого-то по пьяни и будет сопровожден в кутузку, а уж оттуда, после чисто формального суда, надо думать, на каторгу.

Карел молча взял бутылку, из горла втянул в себя не меньше половины и протянул остаток Гавлику, потом так же молча положил на стол свои ручищи раскрытыми ладонями вниз.

«Жаль-то как, Господи, – пронеслось в пьяной голове Гавлика. – Добрый малый, ни за что, ни про что в тюрьму идет». Видимо, выпитая водка придала ему изрядно куража, потому что в следующий миг он словно со стороны услышал свой голос:

– Вы это самое, господа солдаты... Он ведь его того, не просто так пристукнул-то. Этот гад его жену при всем честном народе в непотребстве обвинил, вот он и ударил. А что пришиб, – так вон он какой здоровенный: он, может, и убивать-то не хотел, – ненароком вышло… Я, господа хорошие, свидетелем за него пойду.

– Ах вооон оно что, – насмешливо протянул командир патруля. – Это, конечно, меняет дело… Руки вперед, ты, пьянь! Уж суд разберется, за что ты его прибил. А с женой твоей, сучкой гулящей, я уверен, найдется кому разобраться, пока ты в тюрьме…

Смирный вид Карла и нацеленное в него оружие подчиненных, надо думать, внушило унтеру ложную уверенность в своих силах – и совершенно зря, потому что в следующий миг в дымину пьяный великан превратился просто в Божью молнию. Он вскочил с места, его руки перехватили запястья командира и рванули на себя и в сторону, а нога в огромном башмаке одним движением подсекла его ноги. Описав в воздухе короткую дугу на большой скорости, стражник упал на стол, с противным треском приложившись о его угол затылком и шеей, разок дернулся и скатился на пол. Все произошло настолько быстро, что один из солдат вовсе не успел выстрелить, а пуля второго прошла мимо, хоть и стрелял он почти в упор.

Хмуро глянув на дело рук своих, Карел грузно опустился на лавку и снова протянул солдатам руки: вяжите, мол. Командир патруля остался лежать на полу, его странно повернутая голова и быстро стекленеющие открытые глаза говорили сами за себя.

***

В эти дни слишком многие осознали, что смертны. Память о неминуемой кончине – добродетель, которая забывается слишком быстро…

Высокий худой мужчина замер у двери своей камеры, из последних сил сдерживаясь, чтобы не взвыть раненым волком, не схватиться руками за виски…

Там, вдали… «Язву заговора выжигают каленым железом! – с пафосом фанатика говорил судья, делая знак палачу и его подручным. – Те, ко взят по подозрению в заговоре, будут мечены клеймом, пороты кнутом и приговорены к пожизненной каторге. Пожизненной, слышали, господа тайная сила? А жизни там, дай Бог, года два-три, ха-ха». Вереница закованных людей, нанизанных на просмоленный канат, шла по какой-то улице, а зеваки глазели вслед... Еще дальше… «Огонь!» – повинуясь команде, отряд стрелков синхронно шагнул на галерею, окружающую зал поверху, и залп слился в единый гром. Нынче гром разразил их – двадцать бунтовщиков, уверенных в своей силе, удаче и ценности – а потому не успевших предпринять ничего. Залп пережил лишь один – человек с изуродованной половиной лица, которому пуля вошла в целый глаз: он держался только на злости…

Там, вдали, он видел смерть, здесь же смотрел в глаза той, что была его жизнью, - пытаясь не выдать себя, не открыть ей той бездны, что была в нем. Не поселить в ней страх.

«Разобщение? Потеря единства? Возможно, в какой-то мере это касается и нас: мое сердце рвется на части, когда я вспоминаю наших детей, сердце Альберта – когда он думает о неизбежной гибели дела его жизни».

Стройная черноволосая женщина, которая совсем недавно была прославленной актрисой, а теперь сделалась одной из заключенных тюрьмы святого Венцеслава, с тревогой смотрела в глаза загадочного «пражского самозванца» – авантюриста, чернокнижника, шпиона, человека, на свободу и даже жизнь которого с недавних пор никто не поставил бы и ломаного гроша. В глаза своего дорого супруга; на его осунувшееся лицо и поседевшие волосы. То, за что тревожился сейчас он, находило в ней сочувствие, но… лишь отчасти.

«Возможно, я несправедлива к нему: уверена, он ничуть не менее, чем я, желает увидеть и прижать к сердцу сыновей и дочь, «дУши его душИ», как он порой говорил мне, но я сама… Гибель Ордена оставляет след в моем сердце ровно в той мере, в какой она делает несчастным моего мужа. Возможно, Невидимые так и не стали для меня родной семьей, – или где-то в глубине души я все же не верила до конца в победу их дела?.. Господи, я молю тебя не о них – о нем! Дай ему хоть немного покоя, дай мне сил облегчить его страдания».