Будь что будет

Глава 25. ПРОСТИ, ЕСЛИ ЛЮБИШЬ

– Что-то вы нынче такая молчаливая, сударыня? – прежде, чем запереть за нею дверь камеры, надзиратель, видимо, решил пошутить с «постоялицей». – Намедни-то уж так громко беседовать изволили, аж окликать вас пришлось, а сегодня все больше молчком… Поссорились с мужем, али как? Коли вы того, мне пять монет уделите, я уж вашему благоверному стаканчик поднесу, чтоб подобрее был, хе-хе...

Надзиратель усмехался. Он был простой и незлобливый мужик, «просто должность такая». Не гнушался взятками, зато искренне сочувствовал ей, «дамочке, которая за мужем аж в тюрьму отправилась». Порпорина сглотнула стоящий в горле комок слез и, ничего не ответив своему сребролюбивому стражу, вошла в камеру. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая ее от иллюзорной свободы тюремного коридора. Три поворота ключа. Западня.

«Чего ради я нахожусь здесь? – в отчаянии спросила себя Порпорина, становясь на колени перед висящим на стене деревянным распятием. Вопреки обыкновению, вместо искренних молитв в голову лезли сомнения и вопросы. – Провидение беседует с нами на языке обстоятельств, так к чему был этот знак? Альберт говорил мне о жертвах и потерях, я же способна думать только о детях. О том, как было бы хорошо оказаться всем вместе где-то в глуши… да хоть в его замке! Жить тихо и безвестно, не думая о судьбах мира и не пытаясь в своей гордыне менять их, – но заботясь друг о друге, как подобает христианам и добрым супругам. Ох, Альберт, ты вступил на ложный путь, а я за тобой следом, – и вот Орден привел тебя к краху, заточению, одиночеству… быть может, к гибели. Я не решаюсь сказать это вслух, мой дорогой, но… Твой Орден был ошибкой!»

***

Когда наутро ее под конвоем вывели из камеры, певица успела передумать многое. Что ее ведут прямиком на казнь. Или, что еще хуже, на допрос под пытками, предназначенными не для того, чтобы выяснить что-то важное (что она, в конце концов, знала такого особого?), – но для того лишь, чтобы духовно сломать Трисмегиста. Молчаливый надзиратель, что отпирал ее камеру, сделал вид, что знать ее не знает и вовсе не получал от нее никаких денег за свидания с мужем, а ранее не передавал ей их вместе с письмами от доброго господина Моллинари. Солдаты, разумеется, тоже молчали. Проходя мимо, она бросила взор на зарешеченное окошко еще одной одиночной камеры – той, которая на три года стала обителью знаменитого «пражского самозванца», ее дорогого супруга.

«Прощай, Альберт, – мысленно произнесла она, смахивая к глаз слезы. – Быть может, я не увижу ни тебя, ни наших детей. Постарайся выжить, и да хранит тебя Господь. Прости меня, если любишь!». В этот миг ей почудилось что теплая рука коснулась ее лба, словно благословляя, – нет, не прощаясь: ободряя и внушая уверенность. Дама попыталась улыбнуться и следом за своими стражами вошла в коридор, ведущий к лестнице.

Впрочем, внизу они повернули вовсе не в комнату для допросов.

– Госпожа Консуэло Порпорина, – вопреки обыкновению, комендант тюрьмы Святого Венцеслава, удостоивший ее беседы в своем уютном кабинете, был невероятно учтив и даже поклонился. – Присаживайтесь, мадам, прошу вас. Я имею честь сообщить вам радостную новость: вы помилованы указом Ее императорского величества и можете незамедлительно покинуть сие негостеприимное место. Прямо сейчас я готов лично сопроводить вас в канцелярию, где вам вернут деньги и ценности, изъятые у вас при обыске, а затем посадить вас в наемную карету. Я надеюсь, вы не имеете к нам претензий?

– Нет, господин комендант, – она поклонилась. – Но у меня есть одна просьба. Перед тем, как покинуть тюрьму, я бы хотела увидеть своего супруга. Сказать ему хотя бы несколько слов.

– Увы, сударыня, – комендант покачал головой. – Приказ Ее величества был совершенно однозначным: никаких свиданий. Господину Трисмегисту сообщат, что вы на свободе, и он сможет за вас порадоваться.

Порпорина тяжело вздохнула. Впрочем… Дети, Господи, ее дети! Прямо сегодня она сядет в почтовую карету, что через пару дней доставит ее в Вену, а там – предместье, дом господина каноника, и она наконец сможет их обнять!

Покидая стены тюрьмы, Консуэло улыбалась, – да, сквозь слезы, но от терпкой примеси горя ее счастье чувствовалось только острее. Она понимала: путь, на который она вступила. Принеся клятвы Ордену, был ошибочен, он привел в тупик ее семью и грозит погубить ее любимого. Но дети – в чем виноваты они, невинные души? Кто позаботится о них, едва не ставших разменными монетками в политических играх взрослых и сильных?

Она совсем ненадолго посетила свой временный дом неподалеку от церкви святого Антония, который был проплачен на полгода вперед на деньги от все еще неплохих гонораров. Успокоила подруг, что бросились к ней с расспросами, не сказав им, впрочем, ничего определенного. Мадлен смотрела хмуро и понимающе, готовясь выступить в дорогу в качестве ее личной охранницы. Рыжая Флоранс, связанная с Трисмегистом странной, замешанной на безответных чувствах, юношеской дружбой, вцепилась с расспросами как клещ. Консуэло было уже не до этого… Дети, дети, ее дети!

Уже через час она была на почтовой станции.

***

– Флоранс... – по угрюмому лицу Катрин, застывшей на пороге кухни, я могла догадаться, что она хотела мне сообщить неприятную новость.

С тех пор, как нашу артистку выпустили на свободу, мы, «штат слуг госпожи Порпорины», вернулись в тот самый дом, который она арендовала тут поначалу: удивительно, но все это время он так и простоял заколоченный, с табличкой о сдаче внаем. Мы дружно взялись за наведение порядка, Консуэло же, наскоро собравшись и не сообщая никаких новостей, упорхнула в Вену – к детишкам, к оставленным на попечении какого-то священника. Что ж, я ее даже где-то понимала: это сейчас я была бы рада, если б какой-нито благочестивый священник забрал себе на месяц-другой моих дочек – особенно Магду, но если б не видела их два года, – то помчалась бы точно так же, только ветер в спину… Мадлен уехала с нею вместе – обеспечивать охрану.