Будь что будет

Глава 31. ВЕРЬ МНЕ

Это было узкое и затхлое помещение в тюрьме: низкий сводчатый потолок, грубо выкрашенные стены, широкий стол, конторка писаря в углу и тяжелое кресло с крепежом под кандалы… И небо, то же самое обещающее грозу небо, что клубилось за стрельчатыми окнами церкви, – оно светилось тем же призрачным дымным светом за решетчатым окошком комнаты для допросов.

В отличие от камеры чародея, эта комната не давила на грудь тяжестью свинцовых полос, – нет, она щетинилась холодным железом, отведавшим немало крови, но не честным оружием, а предательскими орудиями муки, что безнаказанно вкушали боль, страх и бессильный гнев беззащитных, плененных и связанных. Эти куски железа и мертвого дерева были упырями, что жировали на крови и выбирали, как бы побольнее впиться, потому что живая кровь и плоть были им сытной пищей, а страдания – и солью, и острой приправой, и хмельным вином. «Все они побывали в употреблении», – вспомнилась надпись на стене подвала в старом замке Его светлости, где было собрано множество таких же голодных чудовищ. Отличие было в одном: те орудия стояли для страшной памяти, чтобы больше никогда не пойти в дело, эти же время от времени не только требовали, но и получали порцию еды.

– Вы позволите, господин следователь? – скованные спереди руки заключенного потянулись к шее – к прочной витой цепочке, на которой висело небольшое – даже ребенку в ладонь уместится – филигранное распятие, удобная вещь: хоть на стену вешай, хоть на шее носи вместо нательного крестика. – Я боюсь, цепочка может порваться, а этот символ мне очень дорог: это ведь подарок моей супруги…

– Хмм, и это все, о чем вы волнуетесь перед допросом? – следователь криво усмехнулся и покачал головой. – А вы храбрый человек, господин Трисмегист. Или, быть может, в Пруссии шпионов учат терпеть боль? Я слышал, есть специальные упражнения…

Заключенный помотал головой и протянул ему крестик.

– Пожалуйста, не убирайте его в стол, господин следователь. Я… должен видеть его перед собой. Считайте это последней просьбой.

– Да что вы себе позволяете… – начал было «помощник следователя» (он же капитан разведки), но его коллега, принявший священный символ от заключенного, прервал его решительным жестом.

– Пусть себе, – спокойно и угрюмо сказал он. – Кому от того хуже, если его крестик повисит на стене? Смелость всегда заслуживает уважения, – к тому же, его вина еще не доказана…

– Вот как, поблажки с самого начала допроса? – протянул помощник. – Запротоколируйте, Людвиг! Уверен, это ооочень понравится вашему начальству, господин следователь.

– Других поблажек не будет, – ответил тот, вешая распятие на торчащий из стены гвоздь так, чтобы его видел допрашиваемый. – Вы хорошо подумали, господин Трисмегист? Возможно, вы сами и по доброй воле расскажете нам все, что знаете, и нам не придется прибегать к этому арсеналу? – он окинул рукой коллекцию инструментов, что были наготове у палача, а также находящуюся прямо возле конторки следователя дыбу.

– Да, я буду говорить, – неожиданно для всех ответил заключенный.

– Хммм, – удивился следователь, – а почему нельзя было сразу? Спасовали перед крайними мерами? Хорошо, давайте послушаем.

– Вы ждете от меня информации, которой у меня нет, – уверенно начал Трисмегист, глядя горящими глазами на крест на стене. – Шпионаж в пользу Пруссии, в котором были замешаны некие тайные общества, на самом деле не существовал никогда. Тот таинственный Орден, за которым вели и ведут охоту уже три года, и который пытаются то ликвидировать, то поставить на службу монархии, также не существует в действительности. Он неуловим именно потому что его нет: это ложная информация, которую с радостью скормили вашей разведке пруссаки. Все это время вы гонялись за призраком, отвлекаясь от более важных проблем и становясь все более управляемыми и предсказуемыми…

– Что ж, довольно неожиданно, – произнес следователь. – И какие у вас есть доказательства на сей счет?

– Сложно доказывать то, чего нет, – отрезал арестант.

– Хорошо, сформулируем по-другому. Какова ваша роль в этом?

– Одна из главных, – заключенный пожал плечами и улыбнулся какой-то дьявольской улыбкой. – Именно я после своего ареста запустил в воздух этот информационный фантом, в который поверили все, включая Ее величество. Как любой, кто долго занимается чародейским ремеслом, я умею внушать людям нужные мысли. Знаю на какие точки в разговоре надавить, чтобы человек принял на веру то, в чем я пытаюсь его убедить. Вы слепы, господа: вы видели то, чего не было, и верили в то, чего нет. Теперь пришла пора открыть все карты…

Он говорил. Говорил то, во что они должны поверить, то, что по нашей воле разлетится с колокольным звоном по всем концам мира. Нас нет и не было, мы – сон, иллюзия, нашедшее на вас затмение рассудка.

Его глаза, не отрываясь смотрят на крестик, что отдала ему Консуэло.

Иди со мной. Верь мне…

***

Мои глаза устремлены на огромное распятие под самым сводом церкви, и солнце, проглянув сквозь толпящиеся в небе облака, из высоких стрельчатых окон озаряет резную раскрашенную Голгофу божественным утренним светом. Наш спаситель Иисус смотрит на меня с высоты: проси и будет дано тебе по вере твоей.

Проси, ведьма, но для начала подумай. «Хороший вопрос содержит в себе половину ответа, сестра, – так говорил мне наш Подебрад. Я долго думал и научился задавать верные вопросы, и потому сейчас я спрошу тебя…» Не спрашивай, Зденек, я не отвечу. Деревянная фигура Иисуса слишком похожа на живого человека, и его взгляд отвечает мне взглядом живых и навеки печальных полночных глаз…