Будь что будет

Глава 35. ДА НЕ СОКРУШИТСЯ

– Вы, надеюсь, уже составили отчет для канцелярии Ее величества? – в голосе следователя был такой лед, что у Людвига мурашки прошли по спине. Впрочем, помощнику следователя (по слухам – человеку непростому, из тайной полиции) было, похоже, все равно. – Я приложу к нему копию протокола нынешнего допроса, и тогда, вероятно, станет ясно…

– Разумеется, Платнер, – вздохнул тот. – Прикладывайте. Там содержатся четкие слова о том, что дезинформация про этот так называемый Орден была запущена именно им с целью скрыть какую-то действительно серьезную диверсию.

– Ну и где в таком случае эта диверсия? – продолжил следователь. – Я понимаю важность таковой в военное время, но последние выстрелы войны отзвучали больше года назад… Почему он решил открыть эту тайну, а не продолжил водить нас за нос?..

– Именно это и будет темой нашей следующей с ним беседы, когда господин Трисмегист немного придет в себя, - господин из тайной полиции пожал плечами. – Обсудим?

– Да, пожалуй, – кивнул следователь. – Но как хотите, я скорее склонен считать этого человека сумасшедшим. Ну какой из него шпион, если он постоянно нарывался на скандалы? Один этот его процесс, дело самозванца… Шарлатаны любят скандальную славу и зачастую плохо рассчитывают ее последствия. Ладно, пойдемте, коллега… Эй, вы! Приведите заключенного в порядок и сопроводите в камеру.

***

Когда за слугами закона закрылась дверь, писарь Хоффмайер, покосившись на палачей, снял со стены филигранный крестик, про который следователь и думать забыл, – а пророку, что так и остался висеть на сломанной дыбе, не подавая признаков жизни, он теперь был и вовсе без надобности.

– Перекладина из сосны, – всхлипнул Людвиг. – Из сосны! Так же, как поперечина истинного Креста Господня… Ныне сбудется Писание: кость Его да не сокрушится*…

– Что ты несешь, чернильная душа, – палач возился со своими инструментами, в определенном порядке складывая их в сумку. – Тьфу, типун тебе на язык! Господь наш на этой дыбе точно бы висеть не стал – так бы вдарил громом с молнией, что нам бы с вами, братцы, и вовсе крышка пришла.

– Не перебили у него голеней, но один из воинов копьем пронзил ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода*, – Людвиг будто бы не слышал его. – Чего ты возишься, добей его! Прояви последнее милосердие, пусть он умрет без лишних мучений! У тебя же есть нож!

Один из двоих конвойных солдат, неподвижно замерших по сторонам от выхода, сделал было движение в сторону обезумевшего писаря, но потом счел его невеликой угрозой и вернулся на место.

– Ты совсем дурак, Хоффмайер? – палач поднял на него глаза. – Не знаю, как тебе, а мне мое место дорого. Этого проходимца, если живой останется, еще спрашивать и спрашивать, а если помрет нынче, – так я тут не при чем. А лучше б не помер: пыток нынче немного, гуманизм-хренанизм, так его матерь, а мне почасово платят. Так что буду я его в чувство приводить. Давай, балбес, снимаем его… Отставить! – он рявкнул на своего молодого помощника, который как раз поднял ведро с холодной водой, предназначенное для приведения в чувство менее стойких пытаемых, и собрался окатить висящего на дыбе чародея. – Дурак! Толку-то с воды твоей, а? Если у него того, сердце не выдержало, - так только хуже сделаешь. А если, скажем, не сердце, то и тем более не надо. Давай, берись, че встал? Я его один не удержу: мужик-то здоровый…

– И пошел он, и снял тело с креста, – снова процитировал Людвиг, сделав шаг к дыбе.

Палач посмотрел на писаря как на умалишенного, заступая ему дорогу.

– А ну не подходи, ты! – рявкнул он. – Ты ж совсем крышей поехал, еще в самделе чиркнешь его ножиком, – а я отвечай. И на ведро-то не косись, ишь понравилось мокреть разводить! Не надо его щас в чувство, – я ж ему руки на место ставить буду, а от этого, дурья ты башка, боль такая, что впору вдругорядь чувств решиться, так-то.

Писарь замер с разинутым ртом.

– В нашем, братец, ремесле тоже наперед думать надо, – продолжил заплечных дел мастер уже более миролюбивым голосом. – Хороший палач – он к любому подход найдет. Вот, скажем этот наш колдун: на вид-то мужик крепкий, таких час тянуть можно, да железом прижигать, – и ниче особенного им от того не делается. На деле-то, вишь, похлипче вышел, но раз сразу богу душу не отдал, – то и поживет маленько, все польза. Как захочет господин следователь с него ишшо чего узнать, – так вот он вам, живой-здоровый и с памятью, а главное – битый уже и пуганый, наново-то на дыбу только дурак согласится… А стало быть – так запоет, без пыток: и для дела хорошо, и инвентарь наш целее… Ну чего встал, оглобля? – снова прикрикнул он на ученика. – Садись. Куды сел-то?! В головах у его садись да за плечи держи. Да не там, а к шее ближе… Всему вас учи!.. Гляди, как надо, да на ус мотай.

Палач, сев на пол, стянул с ноги башмак и уперся грязной босой стопой под мышку лишившемуся чувств заключенному, одновременно таща на себя его правую ладонь.

– Вот так вот им руки-то правят, – приговаривал он. – Да держи ты крепче, ирод! Быстро не выйдет, тут тоже разбор нужон. Коли быстро, то оно потом обратно вылетит и поминай, как звали. А у меня, братец, бывало, еще по полчаса, а то и по часу висели - после того, как я им прям тут на месте руки ставил. Ну и раскалывались многие, – по второму-то разу больнее на воротке висеть, чем по первому. Уф… Ну вот, как новая рука-то стала. Давай, берись за вторую. Ну, с Богом!