Будь моей няней

Глава 2 Наша пастораль

С Розамунд мы познакомились на местной мелкой фабрике по переработке ятарина – окаменелой естественной смолы пород древнего дерева хвойносина. Он использовался как амулеты для магов, так как умел какое-то время хранить накопленную магию, то есть по сути являлся не очень вместительным магическим зарядником. И ещё он использовался в качестве ятариной оптики, она была качественнее стекла, но процесс её обесцвечивания был очень трудоёмким и энергозатратным.

Я работала там технологом, а Розамунд шлифовала и делала дырки для шнурков в амулетах. Работа была пыльная и рутинная, но платили по местным меркам хорошо. На эти деньги каждая из нас снимала маленькую квартирку у тётушки Амарэтты, владеющей маленьким, но миленьким особняком, который она переделала в доходный дом. Он находился в западном квартале города, не так далеко от центра, но в тихом укромном местечке, где улицы утопали в красивоцветущих кустах, начиная от сирени и заканчивая пурпуренией, чтобы цветение одного переходило в другое и не заканчивалось до поздней осени. Сейчас в воздухе у особняка тётушки Амарэтты раздавался букет ароматов жасмина и иринеи, создавая чудесный аромат, который можно было сразу запихнуть в банку духов и опрыскивать себя ими до следующего лета.

Когда я приехала в Магистратум и устроилась на фабрику, Розамунд и посоветовала мне тётушку Амарэтту. И я нисколько не пожалела, что согласилась.

Тётушка Амарэтта сразу покорила моё сердце. Невысокая, меньше среднего роста, вся уютно округлая и улыбчивая, тётушка Амарэтта не была толстушкой, скорее женщиной неопределённого возраста и веса. Своих жильцов она называла не иначе как «мои курочки». Тётушка сдавала квартиры только одиноким женщинам и девушкам, объясняя это тем, что запускать мужчин в её королевство цветов и дам никак нельзя.

– Мужик в доме – как петух на клумбе, – уверяла она. – Скотина нужная, но хлопотная. Там поклюёт, тут пороет, бутоны лапами перемнёт. И уход ему особый нужен, и присмотр, так что если завела – добро пожаловать на отдельный насест, а то не удержится, всех подряд перетопчет.

Если квартирантка выходила замуж, она переезжала в другую квартиру – это было обязательное правило тётушки Амарэтты. Второе, не менее важное – тишина после захода солнца.

Хозяйка не возражала против гостей и весёлых сборищ, в праздники можно было веселиться хоть до утра, но в будние дни мы, как правильные курицы, соблюдали режим тишины.

Все остальные вопросы решались быстро и без труда: если в квартире недостаточно тепло, слишком влажно или съёмщице мешает пузатый старинный комод, тётушка Амарэтта сразу решала проблему. Квартира обогревалась, сушилась, комод переезжал в другое место, потому что «бедная курочка отбила об него все бока!»

Трогательная забота о нашем комфорте не мешала тётушке так же, как увозить комод, без промедления выселять неугодных жильцов. Когда одна из новых девушек несколько раз нарушила её личный закон о тишине – постоялица любила покричать из окна ждущим у калитки ухажёрам, которых поощряла, тётушка, рыдая и заламывая руки, отказала ей от дома.

– Да где же ты, бедная курочка, найдёшь такую благодать? Где же так тёпленько-то будет, уютненько, душевненько, как у маменьки родной за пазухой? – причитала она. – Нет, дорогая, до весны никак нельзя. Неделя тебе на выезд.

Кроме аренды уютной квартирки, обставленной в персиковых тонах у меня, а у Розамунд в кремово-розоватых, зарплаты нам хватало, чтобы посидеть вечерком за чашечкой вкусного кофе у дядюшки Бонборино. Дополнив чашечку ароматного напитка десертом от его компаньонки тётушки Нуттеллы, хозяйки кондитерской

Кофе здесь подавали в тонких, цвета ночного летнего неба чашках с узкими изогнутыми ручками. С пенкой и без, сладкий, несладкий, со специями, со сливками и молоком, горячий, как песок в пустыне, и холодный, как горное озеро.

Десерты занимали высокую и длинную, во всю стену, витрину. Широкие округлые креманки с суфле, украшенным свежими ягодами и фруктами. Маленькие ажурные корзиночки, начинённые ароматным кремом всех цветов радуги. Пирожные: конусообразные, круглые, ромбовидные, треугольные, колечками и пышными глазурованными развалами, каждое на отдельной невесомой тарелочке. Посыпанные тёртыми орехами, сыром, кондитерской крошкой хрустящие румяные полоски. Пирожки, ватрушки, завитки, трубочки, розочки.

В кафетерий после работы заглядывали такие же работницы города, как мы, и кумушки, в ожидании свежих слухов. Все обменивались новостями и обсуждали последние сплетни. Бонборино услужливо ставил перед каждой дамой очередную чашечку кофе – одна обязательно за счёт заведения. Вторая или третья – зависело от настроения дядюшки Бонборино в этот день. А настроение его зависело от улыбки тётушки Мадженты.

Если она всегда с приветливой улыбкой на губах и ласковым словом заглядывала в этот вечер в кофейню, мы все вздыхали облегчённо, сегодня дядюшка Бонборино будет доволен. Если же тётушка Маджента не появлялась, тучи сгущались над головой Бонборино, жёсткие чёрные длинные усы его печально никли, а тучные брови понуро опускались вниз, помогая нависающим векам скрыть всю мировую скорбь в глазах.

Мы с Розамунд по большей части сидели молча, наблюдая за весёлым щебетом наполнявших кафетерию девушек и дам, блаженно щурясь и подставляя лицо заходящему за горизонт дневному светилу. Перемолвиться о своих нехитрых делах нам хватало времени с утра по дороге на работу, на самой работе, и по дороге от работы до кафетерия. В самом кафе нападала томная нега, когда не хочется говорить, а лишь расслабленно попивать кофе и наблюдать за другими людьми.

Между собой у нас была только одна забава, сравнивать посетителей кофейни с какой-нибудь знакомой птицей. Поскольку птиц мы, как оказалось, знали совсем немного, и стали повторяться, нам даже пришлось взять в библиотеке энциклопедию по ним. Которую мы теперь изучали каждый вечер и, тыкая в новую узнанную нами птицу, вспоминали знакомых, кто бы больше на неё походил.