Будь моим палачом

Глава 2

Стоянка перед дворцом напоминала выставку гигантского автосалона. Полуденное солнце растеклось по отполированным корпусам машин жидким золотом, превратив их в отражатели. Глаза Карминского заслезились от слепящих отблесков, и он прикрыл их сложенной козырьком ладонью.

Июльское марево лениво колыхалось в воздухе, плавя асфальт и с каждым вздохом заполняя легкие душным текучим жаром. Плотная ткань мундира немедленно впитала в себя вездесущие лучи и стала разогревать и без того разгоряченную кожу.

Тихо бормоча под нос проклятия, инкатор прибавил шаг, мечтая поскорее оказаться внутри похожего на собор белоснежного здания, в котором проводились коронации, королевские свадьбы и другие наиболее важные для династии Астаротов церемонии.

Радовало старого ворчуна одно: Оберон внял его советам не украшать дворцовый комплекс цветами и воздушными шарами. Посвящение в сан – церемония строгая, к тому же крайне редкая, и нечего портить ее девчачьими финтифлюшками, даже если виновница торжества – девятнадцатилетняя девушка.

Жнец фыркнул. Какая все-таки глупость со стороны монарха давать такую огромную власть малоопытной девчонке! Все равно, что позволить малышу понажимать кнопки в центре запуска ядерных ракет: последствия могут оказаться самыми плачевными. Но разве ж этого упрямца переубедишь?

По виску инкатора сбежала струйка едкого пота. До чего же жарко! Скорее бы кончилось это лето! Эдмунд про себя обругал две недели назад скончавшегося инкатора Витовского, на место которого король тут же назначил эту малолетнюю пигалицу. Старикан мог бы умереть на пару месяцев раньше, когда было прохладней.

Едва он ступил на истертые за три сотни лет ступени, слуги в вишневых ливреях широко распахнули перед ним украшенные резьбой створки двери и согнулись в глубоких поклонах.

Эдмунд вошел в кричащую роскошь зала. Всюду лепнина и позолота, так раздражающие глаз аскета. Остановился, привыкая к куда более тусклому, чем на улице, освещению.

В помещении стояла сильная духота, несмотря на множество работавших на всю мощь кондиционеров. И если бы только духота! Куда хуже была удушающая смесь запахов пота и нескольких десятков парфюмов. Словно толпа не знающих о существовании душа туземцев громила витрины с духами. Карминский порадовался, что не пришел раньше – это воздух не достоин пачкать его легкие. По привычке, внимательно огляделся.

Стены из белого мрамора лениво ловили исходивший из семи огромных хрустальных люстр свет, а потом отражали его мягкими отблесками.

Справа и слева тянулись длинные ряды бордовых бархатных кресел. Часть из них была занята празднично одетыми людьми, другие пустовали.

Дальняя часть зала была освещена ярче всего. Там, на покрытом бордовым ковром возвышении, купаясь в многочисленных хрустальных бликах, стояла виновница торжества. Среднего роста, изящная до хрупкости девушка, в точно таком же, как у Карминского, мундире.

К большой радости инкатора, официальная часть церемонии закончилась: Юлиана уже дала все предписанные протоколом клятвы и теперь принимала поздравления.

Возле нее суетливо толпились приглашенные. Их восторженные аханья, пожелания успехов и прочая болтовня сливались в монотонный гул. Девушка стоически выслушивала все это, периодически благодарно кивая.

"До чего же ей идет мундир!" – расслабленно привалившись к стене, подумал Эдмунд. – "Прямо воплощение Немезиды, с манерами и осанкой королевы. Бедный принц!"

Хоть Жнец и был сухарь сухарем, но женскую красоту ценил до сих пор. Тем более, столь необычную. Давным-давно у его матери была дивно красивая фарфоровая кукла работы знаменитого мастера. Будучи ребенком, он подолгу сидел рядом с ней. Вглядывался в серые кристаллы ее необычайно выразительных глаз. Наслаждался завораживающейся полупрозрачностью слегка покрытой румянцем кожи. Осторожно проводил пальчиком по четко очерченным губам. Ему все время казалось, что кукла живая. Что дыхание вот-вот всколыхнет ее грудь и она проснется от своего странного сна.

Юная герцогиня напоминала ему эту куклу. Та же белая, полупрозрачная кожа. Те же серые глаза. Та же аристократическая изящность линий. Только волосы другие. У куклы были длинные светлые локоны, а волосы Юлианы – прямые, глянцево-черные, спускались чуть ниже подбородка.

Эдмунд всегда удивлялся, откуда в этой девушке было столько жизненной силы и непреклонности. За годы учебы он провел ее через все круги ада, из кожи вон лез, чтобы она покончила жизнь самоубийством и избавила его от необходимости учить ее, но она все выдержала. И это подкупало. В глубине души он даже гордился ею. Но собой больше. Ведь именно он превратил падающую в обмороки плаксу в девушку с железной волей. К сожалению, одного этого недостаточно, чтобы работать инкатором.

— Что-то я размяк! – с усмешкой пробормотал Карминский. — Хотя оно и понятно – молодость вспомнил. Самого ведь когда-то так чествовали!

Он завертел головой, выискивая короля. Тот стоял на внутреннем балконе, с умилением глядя на новопосвященную, разве что слюни от счастья не пускал. Но его можно понять. Добился-таки своего, хоть и за его, Жнеца, счет. Впрочем, как всегда. Его величеству приходит в голову очередная сверхценная, почти невыполнимая идея, а воплощать ее в жизнь приходится инкаторам.

Карминский просунул платок под воротник мундира и стер выступившие на шее капельки. Чертов мундир, варишься в нем летом, как картошка. Впрочем, это единственный его недостаток. А вот достоинство несомненное: окружающие смотрят на него так, словно он соткан не из нитей, а из всесилия и неотвратимости страшной кары за любую неугодную государю мысль.

Вернув платок в карман, инкатор поднялся на балкон и стал рядом с Обероном. Не отрывая глаз от своей воспитанницы, тот с укоризной произнес:

— Эдмунд, ты все пропустил!

— Простите, Ваше величество, но у меня есть дела поважнее, чем этот фарс.

Король сердито повернул к нему свое когда-то красивое, а ныне изможденное болезнью лицо. На его обтянутое фраком плечо упала пара тусклых русых волосков.