Будь осторожнее, гуляя по Стамбулу…

7. "Анатолийский маяк"

Некоторое время в салоне царила гнетущая, вязкая тишина. Только гул двигателя и напряжённое дыхание. Я отвернулась к окну, скрестив руки, как броню. В груди пульсировал гнев, под кожей кипело унижение. Он не уступал — держал руль, как будто тот мог вырваться из рук. Костяшки побелели, вена на шее пульсировала. Его взгляд то и дело срывался с дороги — короткие, резкие броски в мою сторону, полные сдерживаемой ярости и чего-то ещё… более опасного.

Наконец он заговорил — резко, отрывисто:

— I’m sorry, alright? But you didn’t leave me much of a choice. (Ладно, прости. Но ты сама не оставила мне выбора.)

Ядовитая усмешка сама собой изогнула мои губы. Прости? Серьёзно? За это абсурдное похищение? За дешёвый спектакль, который он устроил? За то, что ворвался, как ураган, перевернул мой мир с ног на голову, и теперь я ещё и виновата?!

Слова вылетели, пропитанные льдом и яростью, каждое — как осколок стекла:

— Where the hell are we going? (Куда, чёрт возьми, мы едем?)

Он мгновенно уловил эту дрожь в голосе, эту трещину в моей броне, и его губы растянулись в хищной ухмылке. Точно волк, учуявший свежую кровь.

— To a place you’ll like. Eventually. (В место, которое тебе понравится. Со временем.) - голос его сочился тёмным обещанием, от которого по спине пробежал холодок

Я развернулась к нему — медленно, каждый мускул напряжён, взгляд отточен до остроты бритвы:

— You think kidnapping me is some twisted form of foreplay? (Ты действительно считаешь, что похищение — это какая-то извращённая форма прелюдии?!)

— If it works… (Если это сработает…)

Сердце заколотилось в рёбра, как пойманная птица. Ненавижу! Ненавижу это чувство, эту реакцию на него! Ненавижу его! Я закрыла лицо ладонями, пытаясь вдохнуть, но воздух обжигал лёгкие. Выдох вышел рваным, почти стоном беспомощности.

— Why did you have to appear in my life? (Зачем ты вообще появился в моей жизни?!)

Он впился в меня взглядом — тяжёлым, тёмным, как безлунная ночь, прожигающим насквозь:

— Because someone had to make it more interesting. (Потому что кто-то должен был сделать её интереснее.)

— You're not interesting. You're predictably tiresome (Ты не интересный! Ты предсказуемо утомителен) — выплюнула я.

Опасная, дразнящая улыбка медленно расцвела на его лице. Улыбка хищника, знающего свою власть.

— You’ll miss me when I’m gone. (Ты будешь по мне скучать, когда меня не станет.)

— I’ll celebrate. (Я устрою праздник!) — прошипела я, вкладывая в это всю свою злость.

— Naked? (Голая?)

Слово упало в тишину машины, произнесённое с нарочитым, ледяным спокойствием, но глаза его вспыхнули огнём, когда он нагло, медленно провёл ими по моим губам, скользнул ниже, по шее, к ключицам… Я дёрнулась, будто от удара, вспыхнув от ярости и унижения.

— You're unbearable. (Ты отвратителен), — слова вылетели, обжигая язык, как кислота. Попытка оттолкнуть, создать хоть какое-то пространство.

— And yet, you are here.(И тем не менее, ты здесь.) — его голос… не бархат. Сталь, обтянутая самой тонкой и опасной кожей. Хищный шёпот, который не утешает, а ловит. — Still in my car (Всё ещё в моей машине).

Он загонял меня в угол не словами, а самим своим присутствием. Энергией, что заполняла замкнутое пространство.
— Not by choice! (Не по своей воле!) — мой голос сорвался, высокий, надломленный крик, эхом ударившийся о стекла. Отчаянная попытка пробить эту непроницаемую стену спокойствия, за которой он прятался.
Его взгляд снова прошелся по мне. Неторопливо. Не просто изучающе — взвешивающе. Словно не глазами касался, а кончиками пальцев проводил по коже, оставляя след жара. Жар полз вверх, к щекам, заставляя их пылать, а всё внутри — сжиматься в тугой, болезненный узел противоречий: желание исчезнуть и… что-то ещё.
— Don’t pretend you don’t feel it too. (Не притворяйся, что ты этого тоже не чувствуешь.) — всего пять слов, сказанных почти беззвучно, но прозвучавших как брошенная перчатка. Как неоспоримое обвинение, от которого некуда бежать. Я впилась в него взглядом, горячечным, бессильным. Сжечь. Превратить в пепел это наглое, знающее лицо.
— Why do you need all this? (Зачем тебе всё это нужно?!) — “Это” – не только поездка. Это игра в кошки-мышки, это постоянное давление, эта невыносимая близость.
— All what? (Что именно?) — Невинно. Слишком невинно. Его поднятая бровь, легкий наклон головы – эта фальшивая наивность была последней каплей.
Плотина рухнула. Эмоции хлынули, сметая остатки самообладания.
— All THIS! (Всё ЭТО!) — Я вскинула руки, жестикулируя в узком пространстве. — This… this circus! (Этот… этот цирк!) These stupid games! (Эти идиотские игры!) This TRIP! (Эта ПОЕЗДКА!) This entire goddamn ACT! (Весь этот чертов СПЕКТАКЛЬ!) What do you WANT from me?! (ЧЕГО ТЕБЕ ОТ МЕНЯ НАДО?!)
Он ударил по тормозам. Резко. Не просто резко — жестоко. Меня швырнуло вперед, ремень безопасности врезался в плечо. Звук металла и резины, мгновенно сменившийся абсолютной, давящей тишиной. Оглушающей.
А потом он повернулся. Медленно. И посмотрел мне в глаза.
Не взгляд. Рентген. Прямой, проникающий, лишенный всяких полутонов, всякой игры. Только острая, болезненная, обнаженная интенсивность. Время остановилось. Секунды растянулись в вечность под этим давлением.