Будь осторожнее, гуляя по Стамбулу…

10. Сборы в клуб

В то время, пока я отмывала себя от боли и разочарования, Мерт всё ещё сидел в машине, припаркованной у отеля. Он раздраженно ударил ладонями по рулю, выпуская наружу то, что никак не хотел признавать вслух. Ощущение вины, злость на самого себя, желание всё исправить, смешанные с полной растерянностью, давили ему на грудь, мешая дышать.

— Kahretsin! (Черт побери!), – выругался он и нервно полез за телефоном в карман брюк.

Он быстро набрал номер Али, но в ответ слышал лишь длинные гудки.

— Kahretsin! Tam da ona ihtiyaç duyulduğunda, Ali'ye asla ulaşılamıyor! (Будь проклят! Когда он так нужен, до Али вечно не дозвониться! — прошипел Мерт, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессильной ярости.

Он сжал телефон в руке, как будто хотел выжать из него хоть какой-то результат, затем отбросил его на пассажирское сиденье, закрыл глаза, стиснул челюсть и глубоко втянул воздух, пытаясь успокоиться. Не вышло.
В тот же момент зазвонил телефон. Он дёрнулся, резко схватил трубку. На дисплее – Али.

— Selam, kanka! Naber? (Привет, брат! Как дела?) – жизнерадостный вопль Али едва пробивался сквозб грохот клубной музыки и каскад женского смеха. — Her şey yolunda mı? (Всё в порядке?)

Из динамика вырвался оглушающий коктейль из басов и визгливых женских голосов. На экране – сияющий Али, в объятиях которого извивались какие-то девицы, посылая воздушные поцелуи в камеру:

— Mert selam! Çabuk gel, seni bekliyoruz! (Привет Мерт! Приезжай скорее, мы тебя ждём!)

Мерт поморщился, словно от зубной боли, и его голос прозвучал ледяным осколком:
— Ne yapıyorsun sen? Ben seni aradığımda her zaman eğleniyorsun ve çalışmıyorsun! (Что ты творишь? Я когда тебе звоню, ты вечно развлекаешься и не работаешь!) – каждое слово было пропитано едва сдерживаемым гневом.
Али, кажется, мгновенно уловил бурю в голосе друга и поспешно отреагировал:
— Dur bir dakika, terasa çıkayım, orada daha sessiz. (Подожди минутку, я сейчас выйду на террасу, там потише.)

Через мгновение музыка стихла, сменившись гулом ночного города, и Али, уже без прежней беззаботности, обеспокоенно вглядываясь в искаженное гневом и отчаянием лицо Мерта на экране, спросил:

— Ne oldu, kardeşim? Yüzün yok! Restoranda işler yolunda gitmedi mi? (Что случилось, брат? На тебе лица нет! В ресторане что-то пошло не так?)

Мерт на мгновение застыл, слова застревали в горле комом. Он попытался собрать остатки самообладания, ответив с нарочитой, почти вызывающей небрежностью:

— Her şey yolunda. (Всё нормально) - ложь обожгла язык.

Али не купился::

— Ne oldu gerçekten? Sesin hiç iyi gelmiyor. Kız balığı yakaladın mı? (Ну а правда? Голос у тебя никакой. Рыбка-то клюнула?)

Мерт молчал. Потом усмехнулся — криво, как человек, которому больше нечем защищаться.

— Balık mı? Daha çok köpekbalığı gibiydi. (Рыбка? Скорее акула.) — Он постарался рассмеяться, словно шутка была удачной.
Резкий, рваный выдох. Голова снова откинута назад, взгляд буравит обивку потолка машины, словно ища там ответы или спасение.
— Her şeyi mahvettim, anladın mı? Her şeyi. Tam bir fiyasko. Skandal. O'nun gözleri… Kahretsin. Sadece içmek istiyorum. Sızana kadar. Her şeyi unutmak… (Я всё испортил, понял? Всё. Провал. Скандал. Её глаза… Чёрт. Просто хочу напиться. В хлам. Забыться)

Он сказал это без театра. Без позы. Просто — как человек, который очень хотел, чтобы всё получилось, и очень не рассчитал.

Али, почувствовав, как волны отчаяния друга передаются даже через телефон, не стал давить, мгновенно предлагая единственное доступное сейчас спасение:

— Bırak her şeyi, Sultan’a gel! Burada rahatlayacaksın, kızlar da var, gece sıkılmayacaksın! (Бросай всё и приезжай в Sultan! Здесь развеешься, девушки тоже есть, ночью не соскучишься!)

Мерт на секунду замер, взвешивая. Бегство. Да, именно это ему сейчас было нужно – сбежать от самого себя, от этого удушающего чувства вины, которое грозило поглотить его целиком

— Tamam, üstümü değiştireyim ve geliyorum. (Ладно, заеду переодеться и приеду.)

Он с силой бросил телефон на пассажирское сиденье, словно избавляясь от невидимого груза, завел двигатель и выехал, как будто пытался сбежать от того, что горело изнутри. В то время, как Мерт пытался сбежать от собственной вины, мы с Анькой готовились к ночи, полной танцев и веселья.

Из душа я вышла с ледяной решимостью — как будто смыла не только усталость, но и остатки иллюзий. Взялась за макияж. Сегодня я хотела быть другой: дерзкой, яркой, сильной. Такой, чтобы ни один взгляд не прошёл мимо. Смоки-айс подчеркнул зелень моих глаз, делая их чуть опасными, почти хищными. Красная помада — как вызов.

Пока я колдовала с кисточками, Анька управлялась с плойкой, превращая мои волосы в соблазнительные локоны с объёмом, будто из рекламы шампуня.

— Ну вот, теперь ты — роковая женщина, с которой шутки плохи, — подытожила она с довольным видом, отступая на шаг и разглядывая результат как личный шедевр.

В отражении я увидела не ту, что плакала у отельной двери. А ту, кто пережила, поднялась — и вышла в свет.

— Так, теперь главное — наряд! — скомандовала она и снова бросилась к чемодану.

Следующие минуты напоминали сборы в бой. Анька доставала из чемодана одно за другим: блестящее, обтягивающее, перьевое, кружевное.

— Вот это! — торжественно извлекла она короткое платье с пёрышками и накинула поверх него пиджак. — Каблуки — и ты в золоте! Нас сегодня ждёт один из самых топовых клубов Стамбула, не забывай!

Но я качнула головой. Я не хотела блистать. Я хотела заявить: я всё ещё здесь — но уже не та.