Будешь моей

45

Марат

Я проснулся от привычного ощущения — будто на меня давит небо задач и решений, и чем выше я поднимаюсь, тем плотнее этот воздух. Кофе в кабинете всё ещё был горьким, но нужным; бумаги ждали своего пути. Я включил монитор, проверяя утренние сводки, когда увидел — в ленте новостей мелькнула фотография. Мгновение. И сердце, к моему собственному удивлению, дернулось не от радости, а от чего-то гораздо более тёплого и опасного — ревности.

Кадр был выложен в «профильном» паблике аккуратно, как профессиональный удар: большой план — Ева и Леон близко, взгляд в глаза, лёгкий наклон головы. Это был тот самый кадр, который мы делали вчера, но там он был прочитан не как доверие между моделью и фотографом, а как нечто, что можно подписать словами «роман». Подпись к посту была неявной, но эффект — тот же, что у спички в сухом лесу.

Мне захотелось сорвать монитор. Но я только глубоко вдохнул, отставил чашку и позвонил Тёме.

— Что у нас с этим? — спросил я коротко, не тратя времени на любезности.
— Видел, — ответил он. — Публикация ушла через фейковый аккаунт, а дальше — цепочка. Кто-то подставил нас. Кто-то хочет, чтобы Ева выглядела… ну, не лучшим образом.

— Кто «кто-то»? — сжался я, как пружина.

— Пока неясно, но я пройду по IP, по времени и по людям, кто имел доступ к закрытой ленте. У Леона есть доступ, у фотографа и у ассистентов. Это мог быть кто угодно, — сказал он. — Но у нас есть и ещё одна версия: это дело рук тех, кто хочет раскачать ситуацию вокруг «AeroLogis».

Тот самый холодок по спине усилился. В моих руках были рычаги, но они вдруг стали похожи на хрупкие ниточки, которые мог кто угодно перерезать. Я почувствовал прилив недовольства — уже не только к ситуации, но к самой мысли, что кто-то взялся играть моими правилами лучше меня. И ещё: к мысли, что она — Ева — окажется на передовой этого огня.

— Действуй, — сказал я. — Найди источники и закрой их. И… — голос мой на секунду охрип — позвони Леону. Я хочу поговорить лично.

Тёма молчал, а потом сухо произнёс: — Слушай, Мар, будь аккуратен. Не делай резких движений. Это пахнет провокацией.

Я отложил телефон и весь мир вдруг стал каким-то бессмысленно ярким. Я знал, что реагировать нужно холодно, но где-то внутри вдруг сработал старый автомат — ревность, которая всегда была моей слабостью. И самая большая ошибка — позволить ей стать оружием в руках врага.

Через час я был в студии. Воздух там пах работой и лаком, люди прыгали вокруг, но мое внимание было направлено на один объект — её. Я увидел её сразу: она стояла у окна, лицо спокойное, но глаза — как у человека, который слышал шум и не может понять источник. Леон подошёл ко мне первым, протянул руку.

— Марат, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни доли вины. — Я не выкладывал ничего. У меня всё в порядке с лентой. И да — у нас редакционный доступ, но я не делал этого.

Я посмотрел на него, и в его глазах действительно не было обмана. Он был честен — и это заставило меня задуматься: а правда ли тот, кто хочет разрушить? Но сомнение уже зародилось, как семя, и не так-то просто его вырвать.

Я подошёл к ней. Мы стояли в полуоткрытом пространстве студии, и свет бился так, что на её лице образовывались мягкие тени. Сейчас, когда я посмотрел на неё, всё внутри меня только и просило: закрыть эту маленькую трещину между нами. Но гнев был быстрее слов, и я сказал то, что сказал, прежде чем успел подумать о весе фразы.

— Ты выглядишь слишком близко с ним, — сказал я. — У нас проблемы, и твоя фотография — отличная подпорка для слухов. Тебе не кажется, что ты должна быть осторожнее?

Она удивлённо подняла бровь, потом в её глазах вспыхнуло обидное тепло.

— Что значит «ты должна быть осторожнее»? — её голос прозвучал тихо, но я услышал в нём стальную ноту. — Я здесь работаю. Я доверяю людям, с которыми работаю. Леон — профессионал. Ты что, хочешь, чтобы я жила в клетке?

Эти слова были как плевок в лицо. И не потому, что они были резки, а потому что они были правдой. Я хотел, чтобы она носила броню — ради её же безопасности — и в то же время просил её быть «мною», частью моей стратегии. Это было лицемерно, и она это видела.

— Я не прошу тебя жить в клетке, — отрезал я, но голос мой уже звучал по-другому, резче, чем нужно. — Я прошу элементарной предосторожности. Ты — публичное лицо, и твоё имя — инструмент.

Она сделала шаг назад, и я увидел в её лице обиду, которой я не заслуживал. — Ты говоришь со мной, как будто я — объект. Я не «инструмент», Марат. Я — человек. Твоя холодность и контроль — это не любовь, если ты думаешь, что всё решается так.

Её слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я хотел ответить холодно, но вместо этого из меня вырвалось грубое:

— Может, если бы ты понимала, что наша жизнь — не только цветы и фото, ты бы меньше шуток себе позволяла.

Она запнулась, глаза сузились, губы дрогнули.

— Ты сказал это, — прошептала она. — Ты сказал, что я «шутка». Спасибо за понимание, — и в её голосе не было больше боли, была только ледяная решимость. — Я не хочу быть частью игры, в которой меня используют.

Эти слова звучали как приговор. Я увидел, как люди вокруг нас замерли: Леон, ассистенты, даже студийный менеджер — все почувствовали, что что-то сдвинулось. Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось и болит — не от того, что я был прав, а от того, что мои слова разбили нечто настоящее.

Она отвернулась и без всяких объяснений ушла к выходу. Я хотел крикнуть, просить остаться, объяснить, что это не так, что всё иначе. Но гордость — странный зверь: когда её жертвой становишься сам, она сворачивает язык и не даёт сказать простое «прости».

Я остался стоять посреди студии, окружённый бумагой и светом, и понял, что план идёт дальше, но цена его растёт. Стоило ли достигать цели, если ради этого приходится ломать тех, кого любишь? Я знал ответ — и он был одновременно прост и сложен: я не знал, смогу ли остановиться.

Тёма позже сказал мне на ушко, когда мы остались одни в коридоре: — Ты перегнул. Не потому, что ты требовал осторожности, а потому, что… — он замялся и добавил мягко: — потому что ты позволил чувствам менять тактику.