Будешь моей, Бэмби!

1.1

ЛЕСЯ

Питер пахнет кофе и свежей выпечкой. И ещё немного дождём, который закончился всего полчаса назад, оставив на брусчатке влажные разводы. Я делаю маленький глоток из бумажного стаканчика и зажмуриваюсь от удовольствия. Капучино здесь совсем не такой, как дома, в Челябинске. Здесь всё совсем не такое.

Я переехала только вчера. Вещи до сих пор лежат в чемодане, а комната в общежитии все еще не обустроена, но мне уже хорошо. Потому что здесь, на улицах, всё как в кино. Резные балконы, фасады цвета охры и бледной бирюзы, арки, за которыми прячутся целые лабиринты дворов. Я кручу головой по сторонам и, наверное, выгляжу как туристка, которых здесь недолюбливают, но мне всё равно.

Телефон в левой руке вибрирует. Я опускаю взгляд на экран — мама.

«Леся, ну как ты там? Доехала нормально? Вещи все на месте? Обустроилась уже?»

Я невольно улыбаюсь. Мама всегда волнуется. Даже когда я выходила в магазин за хлебом, она просила написать, что я дошла. А тут — другой город. Огромный, шумный, чужой. Её материнское сердце сейчас, наверное, разрывается от тревоги.

Начинаю набирать ответ одной рукой. Это неудобно, большой палец то и дело промахивается мимо нужных букв, но я упрямо печатаю. Солнце выныривает из-за туч, и я на секунду поднимаю лицо, подставляя его тёплым лучам. Хорошо-то как.

«Всё отлично, мамуль! Город просто сказка, я уже влюбилась. Вещи разбираю потихоньку, комната хорошая. Сейчас вышла погулять, посмотреть на город и выпить кофейку.»

Я нажимаю «отправить», подношу стаканчик к губам и делаю шаг вперёд. И в этот самый момент мир вокруг меня резко переворачивается.

Потому что я врезаюсь.

Нет, не так. Я влетаю. Со всего маху, всем своим небольшим весом, во что-то твёрдое и горячее. Воздух вырывается из лёгких, телефон выскальзывает из пальцев, а стаканчик с кофе предательски хлюпает, раздавливаясь между мной и тем, в кого я врезалась. Я слышу свой собственный испуганный писк — тонкий, мышиный, жалкий.

Ноги теряют опору. Я лечу. Прямо на мокрую брусчатку, прямо в лужу.

Я уже зажмуриваюсь, готовая к боли и позору, но в следующий миг что-то стальной хваткой сжимает мою талию. Меня дёргает вверх и вперёд так резко, что зубы клацают. И я не падаю. Вместо твёрдой земли я врезаюсь в нечто куда более твёрдое — в мужскую грудь. Меня буквально впечатывают в неё, прижимают, как тряпичную куклу. От неожиданности я хватаюсь за единственное, до чего могу дотянуться — за предплечья незнакомца. Каменные. Горячие. Напряжённые.

На секунду весь мир замирает. Я слышу только стук своего сердца — гулкий, испуганный, в ушах. И медленно, очень медленно поднимаю глаза.

Сначала вижу белое пятно. Рубашка. Дорогая, идеально белая. Точнее была. Теперь по ней расползается огромное коричневое пятно. Капли кофе стекают вниз, капают на брюки, на землю. От моего капучино не осталось ничего. Он весь здесь. На нём.

И только потом я вижу его.

Огромный. Очень, очень огромный. Высокий, плечистый, загорелый. Светлые волосы, модная стрижка, тяжёлая челюсть и голубые глаза, которые смотрят на меня сверху вниз. Сначала растерянно, потом — с нарастающей яростью. Его ноздри раздуваются.

Я понимаю, что всё ещё вжата в него. Что он держит меня за талию одной рукой, пальцы сжимают рёбра почти до боли. От него пахнет дорогим парфюмом и чем-то неуловимо опасным.

— Ты… — наконец выдыхает он. Голос низкий, грубый, проходится по позвоночнику ледяной волной. — Ты, блять, совсем слепая, что ли?

Я разжимаю пальцы, пытаюсь отстраниться, но он не пускает. Просто смотрит. И в этом взгляде столько злости, что мне хочется провалиться сквозь землю.

— Простите, — шепчу я. Губы дрожат. — Простите, пожалуйста. Я случайно, я не заметила…

— Не заметила? — Его бровь взлетает вверх. Он наконец отпускает меня, но делает это как-то брезгливо, словно я мусор, который он подобрал с тротуара. Я отшатываюсь на шаг, запоздало поднимаю свой несчастный телефон с земли. Экран, слава богу, цел. — Не заметила она. Ты чем смотрела вообще, а? Слепая курица!

Я вздрагиваю от его тона. Так на меня никогда не кричали. Папа мог поругаться иногда, но это было совсем другое — с теплом, с заботой в голосе. А этот человек… ему плевать. Ему просто нужно выплеснуть на кого-то злость. И выбрал он меня.

— Я… я просто маме отвечала, — голос предательски срывается. — И не увидела…

— Маме она отвечала, — передразнивает он зло. Блондин смотрит на свою рубашку, и его скулы каменеют. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? У меня встреча через пять минут. Важная встреча. Я должен быть в ресторане, выглядеть соответственно. А ты взяла и испортила мой костюм!

Я опускаю глаза. Мне стыдно. Мне так стыдно и страшно, что к горлу подкатывает горячий ком. В носу начинает предательски щипать.

— Простите, — повторяю я почти беззвучно. — Я могу оплатить химчистку. Или…

— Химчистку, — хмыкает он. — Да пятно от кофе с рубашки ничем не выведешь. Проще выкинуть ее соазу на помойку.

Он прав. Я вижу это пятно. От кофе, ещё и с молоком. Белую ткань уже не спасти. И я чувствую себя такой ничтожной, такой виноватой, что слёзы наконец прорываются. Я всхлипываю. Тихо, почти беззвучно, но он слышит.