Будешь нашей?

Пролог

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.

Все произведение является художественным вымыслом.

11 лет спустя…

Я выхожу из конференц-зала, заставляя себя не ускорять шаг. Главное — не выдать волнения.

Спокойно. Размеренно.

Стук моих каблуков по мраморной плитке отбивает ровный, уверенный ритм. Этот звук отрепетирован годами — звук походки женщины, у которой всё под контролем. Но это лишь фасад.

Внутри меня — настоящий хаос.

Сердце колотится где-то у самого горла, перекрывая дыхание. Ладони предательски влажные, и я сжимаю их в кулаки, пряча дрожь пальцев. Под рёбрами разрастается ледяной, колючий ком; он тяжелеет с каждым шагом, давит на лёгкие, не давая сделать полноценный вдох.

Мне нужно в туалет. Срочно. Закрыться в кабинке, прижаться горячим лбом к прохладной стене и просто дышать. Считать вдохи и выдохи до тех пор, пока мир не перестанет качаться, пока пол снова не обретет твердость, а я не вспомню, кто я теперь.

Десять шагов до поворота. Ещё двадцать — до спасительной двери дамской комнаты. Я справлюсь. Я пережила тот ад одиннадцать лет назад, переживу и это. Я смогу...

— Алиса Сергеевна!

Я замираю. Вдоль позвоночника пробегает холод, словно ледяная капля скатилась под одеждой.

«Только не это. Пожалуйста, не сейчас».

Я оборачиваюсь, и на моем лице уже привычно застывает улыбка — приклеенная, вежливая, та самая, что никогда не касается глаз. За эти годы я в совершенстве овладела искусством носить её как броню. Этот щит отделяет меня от нервного срыва, от желания закричать.

Марина Павловна. Наш директор HR. Пятьдесят два года, двое внуков и трогательная коллекция кактусов на подоконнике. Обычно она кажется мне хорошим человеком. Но сейчас, в эту секунду, я испытываю к ней почти физическую неприязнь.

— Марина Павловна, — мой голос звучит удивительно ровно. Откуда берётся это самообладание, я и сама не знаю. — Что-то срочное?

Она подходит ближе, прижимая к груди пухлую папку, набитую бумагами. У меня мелькает дикое желание выхватить эту папку и швырнуть её в стену, но вместо этого я лишь скрещиваю руки на груди. Якобы небрежно, а на самом деле — чтобы унять дрожь.

— Отчёты по текучке за квартал, — деловито сообщает она. — Мне нужна ваша подпись. И ещё, хотела обсудить: в вашем отделе три вакансии висят больше месяца. Наш HR-бренд страдает.

В ушах нарастает шум. Словно шум моря... или океана. Будто волны с грохотом разбиваются о берег где-то очень далеко, в другой жизни, одиннадцать лет назад. Я почти чувствую тот тёплый ветер и соль на губах. Слышу собственный смех — звонкий, счастливый и совсем незнакомый.

Бирюзовая вода. Смятые белые простыни. Руки на моей коже — их руки. И шёпот, от которого кружилась голова:

«Ты наша. Только наша».

Ложь. Красивая, сладкая ложь. Я не могла принадлежать им, но всё равно принадлежала — целый месяц, пока не пришлось решать, имеют ли они право знать о...

— Алиса Сергеевна? Вы меня слышите?

Я моргаю, выныривая из воспоминаний. Офис. Марина Павловна. Три незакрытые вакансии.

— Да. Конечно. Текучка, — я отвечаю на автомате, — И вакансии. Мне кажется, проблема в завышенных требованиях. Мы ищем единорогов, а рынок...

Она продолжает говорить — про рынок труда, зарплатные вилки, конкурентов. Её слова проплывают мимо, сливаясь в бессмысленный фоновый гул. Я киваю в нужных местах, вставляю «да» и «разумеется», обещаю всё обсудить. Лицевые мышцы работают сами по себе: брови удивлённо приподнимаются, губы растягиваются в вежливой полуулыбке. Профессионализм на автопилоте.

Потому что все мои чувства обострены до предела. Я слышу, как за спиной с тихим щелчком открывается дверь конференц-зала. Для меня этот звук громче выстрела.

Шаги.

Два голоса — приглушённые, пока неразборчивые. Но я узнаю их. Я узнала бы их из тысячи. Эти голоса преследовали меня в ночных кошмарах, они мерещились мне в плаче моей новорождённой дочери.

«Не оборачивайся. Не смей. Смотри на Марину. Смотри на папку. Куда угодно, только не назад».

— ...и ещё вопрос по бюджету на обучение, — Марина Павловна слюнявит палец, перелистывая страницу. — Ваш отдел запросил на тридцать процентов больше, чем в прошлом году. Финансисты требуют обоснование.

Шаги всё ближе. Голоса громче. Предательский мраморный пол разносит эхо, усиливая каждый звук. Я стою спиной к коридору, сверля взглядом губы Марины Павловны. Она шевелит ими, произносит слова, но смысл ускользает. Кровь оглушительно стучит в висках. Пальцы ног до боли поджимаются в туфлях.

Каждая клеточка тела кричит: «Беги!».

Каждая клеточка помнит.

— Алиса Сергеевна, вам нехорошо? — она хмурится, между бровей залегает тревожная складка. — Вы так побледнели. Может, воды?

— Всё в порядке, — я заставляю себя улыбнуться шире. — Просто в переговорной было душно. Кажется, кондиционер барахлит.

Шаги затихают. Совсем рядом. Метр, может, меньше.

И тут меня накрывает запах.

Дорогой, сложный парфюм — древесные ноты, кожа, легкая горчинка табака. Я знаю этот запах наизусть. Иногда он кажется мне фантомом в бессонные ночи, когда я стою у окна. Когда смотрю на спящую дочь и вижу в её чертах, в разрезе глаз, в упрямом изгибе губ их отражение...

Господи...

Желудок скручивает болезненным спазмом, тошнота подкатывает к горлу.

— Ладно, — Марина Павловна машет рукой, видя моё состояние. — Вижу, вы заняты. Зайду позже. Выпейте воды, правда. И что-нибудь от давления, сейчас магнитные бури...

Она вежливо кивает кому-то за моей спиной — с плохо скрытым любопытством — и уходит. Стук её каблуков удаляется. Тише. Ещё тише.

Тишина.

Я стою неподвижно. Не дышу. Воздух, кажется, застрял в груди раскалённым колючим шаром. Лопатки сведены от напряжения так сильно, что становится больно. Челюсти сжаты до скрежета.