Будни ребёнка "индиго"

Глава 22

Глава 22-я: "Немедленные мечты" 

"Сентябрь. Синева до прозрачности лёгкая.

Сжатие сердца в моменты полёта сквозь эту лёгкость

 и синеву…"

"Так, 'индиго' могут приняться буквально напитываться

знаниями, если им понравится предмет, изучение которого

обеспечит должный уровень дальнейшего развития".

Вокруг — темнота. Темнота повсюду. А из самой тёмной по цвету коробки, среди предметов, собранных в моей комнате, мне в уши отзывается красно-золотая музыка с голосом Kim Wilde.* Я слушаю её из принесённого Брэбом небольшого чёрного приёмника ("радиопомощь" вовремя!), включая его больше по ночам. Уж очень хорошо тогда ловится. А как настроилась на первое, из всей связки сигналов лучше и звонче звучащее — польскую радиостанцию, так и не захотелось сходить с волны: мол, снова, если что, налаживай чистый звук. И стала перебирать музыкальные передачи в поисках своей музыки. В Европе как раз слушают Ким Уайльд. И мне передалось от этого немножко.

"Наверное, это мелодии любовных переживаний и встреч. Песни в предвкушении свидания. Или девичьи шалости в роке 'новой волны'!" — так я определила быструю, иногда дерзко-гитарную, но в целом, грустноватую электронику, сопровождающую голос Ким. А что? Мне нравится очень. А ещё лучше то, что родителей от такого б кондрашка схватила! Жаль, нету у меня магнитофона, да хоть бобинного старья, всё это записать, запихать любимую музыку в трепетные, шоколадного оттенка ленточки, намотанные в плотные диски спиралей! Приходится запоминать мелодии, ничегошеньки пока не понимая по-английски, кроме названий песен, с грехом пополам выявляемых на слух. Чтоб их перевести, в маминых словарях копалась, выискивала, что такое: "Water on glass" и "View from the bridge".

Теперь в определённые часы вылавливаю программы по заявкам радиослушателей. Польских, разумеется! Они оказались ещё те меломаны. Слушают то, что мне сейчас надо: чудесную и сладкую Sandra и романтический, праздничный Fancy!* Ну, английский ещё подождёт с пониманием. А меломании ради и некоторой части папиной родни придётся учиться воспринимать польский, где каждое из горделивых слов обращает на себя внимание единственным на всех ударным слогом. Хорошо плюс ко всему поднабраться искреннего польского оптимизма, послушав группу "Lady Pank".* А то не ровен час, затянет в свои глуби французский и не отпустит!

Уж в том — интонация пространная, ветвистая, ударение лишь на последнем придыхании протягивает слово вдоль: длинно, как в фокусе шёлковый разноцветный платок через кольцо. Неважно, впрочем, какой фокус и что там за кольцо! Французские радиостанции в моём приёмнике можно поймать где-то под утро, сквозь шелестящие потоки помех. Так что, всё равно настраиваться заново, заодно и на противную школу. А там я уже намеренно пропускаю ненужные моменты, почти все, исключая уроки французского, которого из учебников бывает недостаточно. Приходится то и дело вожделенно поглядывать на библиотечку из французских книг в кабинете учительницы, где точно имеется одна из новелл о комиссаре Мегре*, само собой, в первоисточнике. И как это мне её заполучить? Если чересчур увлечённые отработкой часов педагоги внимания не обращают на твои запросы с интересами, хоть они стопроцентно касаются учёбы и ничего личного.

Я попросила бы, конечно, у Алеки почитать домой какую-нибудь книгу на французском, но знаю, что она, так сказать, в мыслишках ощущает: "Хоть Плаха и стремится выучить язык, но ведь она всего лишь ученица. А подружиться мы не можем, по статусу нам не положено!" Интересно, а краснорожему физруку "по статусу" положено лапать Бешку и Адреву после уроков, или они так дружат? И если уж этим всё разрешено, то, может, я тоже кое-что себе позволю? Ладно, подожду пока утаскивать чужие книги с полки. Правда, среди них я высмотрела пару в таких "вкуснейших" синего цвета переплётах, что теперь невозможно перетерпеть зуд в ладонях от воровского желания.

Я не перестаю обожать всё ультра- и аквамариновое и потому выбираю: синие обложки на учебники, синий ластик, абсолютно не стирающий написанное синими чернилами, синие карандаши и заодно фиолетовые, конфеты в таких же обёртках, а шоколадки в голубеньких и с нарисованными самолётиками. Ну, и синее-синее небо я выбираю тоже. Лучше, правда, без гудящих самолетов, и в особенности: с западной стороны — под закат и не в пасмурный вечер, обрамлённое золотыми огнями электричества, и навевающее… ну, в общем, что-то навевающее. Романтически вечное! И я потихонечку хочу начать вести дневник. Тайно и только для себя. Вместо разбросанных в моей комнате и в моей жизни разномастных листков, на которых периодически черкаю. Возьму новёхонькую ярко-синюю тетрадь, привезённую в числе прочих подарков Брэбом из его прошлой командировки, что была в Литву, конечно.

Обычно я чутко вслушиваюсь в ощущения тех, кто путешествует необходимою мне стороной, куда по независящим причинам сейчас никак мне не попасть. Снимаю впечатления, как нужный мне рисунок из журнала через кальку, и подстраиваю под себя необъяснимым образом. Правда, по поводу всего потом переживаю. Ведь то, что передалось мне от слишком разных родителей, разделяет мою душу ровно пополам, заставляя каждый неясный сон вскрываться горестно-проникновенным стоном: "Aš pati nežinau, kas man yra! Dabar aš nieko, nieko nežinau..."* И я, что ли, виновата, если с миру по нитке собирать приходится?! А далее придётся даже не подбирать, а просто побираться, наверное! Всё для полного восприятия моей противоречивой личности. Вернее, для её восстановления в постоянстве посягательств окружающих. В общем, помоги мне, Боженька, собой во всём остаться! Но хватит отвлечения на жалость и сантименты прочие. Так вот, в тетради, заготовленной для дневника, имеются лощёные страницы со специально размеченными полями, и на её обороте нет занудных пионерских правил, как на тех тетрадках, что продаются у нас. А листочки с ранними набросками сложу в папку с пометкой "Дело". И снизу обязательно подпишу: стоящее.