Будни ребёнка "индиго"

Глава 32

Глава 32-я: "Так говорит Брэб"

…— Улыбайся, улыбайся, несмотря ни на что! В жизни такое умение, ох, как пригодится. Тебе надо вырабатывать в себе жизнерадостность! — назидательно твердит отец, совсем не к настроению прибавляя: — Правда, с твоими бесхарактерными губами не всегда получится.

Уголки рта у меня слегка лишь опущены вниз, как у большинства, кстати, а папочка уже намекает на некие обречённости в жизни. Хотела бы я видеть: у кого те уголки окажутся приподнятыми? Если только у клоуна, где красками наляпана корявая ухмылка! Сам Брэб в разговоре кривит рот без удержу. А вообще, он больше кричит громогласно, даже на улице, и смеётся, вширь раскидывая руки, или радостно ими машет, приветствуя очередного приятеля, стоящего в отдалении с группой товарищей, примерно следующей шуткой:

— Ай, браток ты мой! Шлют тебе привет из той тюрьмы, где мы вдвоём сидели!

Как, от смеха держась за бока, потом подытоживал папуля: "Вследствие услышанного, народное скопление вокруг приветствуемого рассасывалось в неизвестных направлениях". А когда в означенных приятелях оказывались, к примеру, Курт из Западного Берлина, Брюхвель или Долговязый, то вместе им было что поведать друг другу и друг о друге. То и дело фыркая, Брэб пересказывал, как знакомый гражданин, характерно именуемый Брюхвелем, был чрезвычайно голоден, но отстоял очередь за сардельками, к радости великой получив их в бумажном кульке аж килограмм. Однако оплата в том магазине была не на месте, и пока голодный, он через отделы мучительно пробирался до кассы, всё выудил из упаковки и нетерпеливо сожрал. После, недолго думая и, конечно, за съеденное не расплатившись, развернулся и снова стал в ту же самую очередь за новой порцией.

А какой-нибудь Долговязый может не без иронии припоминать, как шёл, мягко говоря, не очень трезвый поздно вечером домой. Невесть как вступил на строительную площадку, и тут его кто-то так долбанул в лоб с размаху, что он сразу и приземлился на рыхлый песочек, а попытался подняться, то мощно получил ещё разок. Со слёзным: "За что!" тихо отполз бедолага и оглянулся: а это крюк от стрелы подъёмного крана над ним туда-сюда болтается. И Курт из Западного Берлина также много чего говорил и до этой поры говорит, но загадочно и о запретном. Догадываюсь, в его подпольном арсенале имеется куча политических анекдотов. Брэб нам такое иногда рассказывает. А из смешного сам любит мне напоминать, что за погром я устроила на одной из его работ, куда он притащил меня всего на полдня, потому как не с кем дома было оставить.

В пять лет всё недосягаемо, огромно перед тобой! Отец поручил меня своим безусловно занятым напарникам, а я зашла в какое-то хранилище и не нарочно обрушила часть деревянных заготовок то ли к дверям, то ли к воротам, при этом едва не убившись. Вовремя подоспевший Брэб ухватил меня, наорал, крепко отшлёпав, и взгромоздил в высокую кабину неведомого агрегата, чтобы я не вылезала оттуда до окончания смены. И пыталась-таки выбраться, но за мной уже внимательно следили и грозились кулаком. Тогда папа, наверно, смекнул, какими авантюрными могут оказаться мои наклонности. Вот и нечего называть мою улыбку бесхарактерной! Ладно, может, склад моей натуры отцу непонятен? Характер Мунка — другое дело. Таким должен родиться и быть каждый гражданин в обществе: немногословным, сдержанным, уравновешенным и волевым. Опять же, в жизни пригодится. Выигрышный вариант для окружающих — тот, кто не спорит, внимательно выслушивает всех и соглашается, хоть и для виду.

Как бы, не так! Однажды на переменке я, открыв от изумления рот, чуть не соскользнула со школьной лестницы, оступившись, когда прямо передо мной среди ребятни-беготни, отделившись, вырвалась вперёд черноголовая и длинноногая "ракета" по имени Мунк. За ним очевидно толпа одноклассников, все на полторы головы ниже, такие потешные в синих костюмчиках. Потом движенье слегка разомкнулось и повторилось в обратном порядке. Кто за кем гнался, не знаю, но братец вернулся из школы взмокший и особо довольный. Так что, Брэб пока не в курсе, а Мунку нравится конспирироваться под пай-мальчика. Зато наш папа на все сто процентов уверен: его дети — его проблема до пенсии, неистребимая головная боль и собственная (дальше некуда!) собственность. "Иначе, зачем их заводить, родимых, если в старости некому будет стакан воды подать?"

Хорошенькое предназначение для собственных детей, нечего сказать! Дался им всем этот стакан! И бабулька его с вожделением упоминает. Как будто для неё желанный итог жизни! Чтобы внуки собрались когда-нибудь у бабушкиного ложа и в скорбной торжественности преподнесли ей… чёрт те что, короче! А отец, подобно всем взрослым вокруг и для нашего якобы блага, предпочитает следовать установившейся традиции, веря в мораль и семейные ценности. Не знаю, что он под перечнем этим подразумевает, но мне кажется, оно как раз и есть то, чего я на дух не переношу. Почему Брэб никогда не скажет: "Поверь в себя и будь уверенной!" Нет, он считает устремление сие не в меру нарождающейся самоуверенностью, от которой, стало быть, немедля нужно избавляться.

Мой папа никогда не предлагает: "Мир не познаваем по сути, но постарайся познать себя, как утверждали древние. Найди себя в этом мире!" Конечно, он — не преподаватель или ученый, а всего лишь инженер на фабрике, но всё-таки… Скажи он, не мудрствуя: "Главное — это искать счастье в себе! Ведь в таком жестоком мире, как этот, все люди — враги и конкуренты друг другу. Они, готовые тебя использовать сполна, разорвут на части и каждой частью просто подотрутся. А совесть их после совсем не замучит". И я зауважала бы Брэба, не просто как папу, а тоже как личность отдельную. Так, вместо этого, он разуверяет, силой навязывая: "Слушай других! Прислушивайся, чего хотят люди, и следуй за ними, а, может быть, где-то и подчиняйся. Иногда всю жизнь приходится доказывать, на что ты годен". Может, ему самому и нужно доказывать что-то, а я не собираюсь поступать так для тех, кому безразлична. Это всё равно, что биться головой о стену. Ну, а мне очень ценна моя бедовая голова!