Будни ребёнка "индиго"

Глава 37

Глава 37-я: "Сорное послевкусие"

Ночью мне приснилась мокрица: метровая, в чешуйчатых складках и с пастью ощеренной. Прямо рог изобилия, вывернутый наоборот. "Таких же не бывает чудищ!" — орала я во сне, а она шныряла за мной и воняла. И как воняла! Как гигантская половая тряпка, которую отец однажды собственноручно вытащил из забившегося стока и в назидание соседям, швыряющим в канализацию всё подряд, прибил на доску объявлений у подъезда.

Утром, собираясь на занятия, я с ненавистью оборвала накануне пришитые на ободки рукавов и воротника школьного платья белые кружева и выбросила в мусор эту ерунду. А всё, имеющееся для подобного шитья, спрятала от maman так, что больше и сама никогда не найду. Потом с удовольствием подчернила ресницы, начесала шевелюру, для придания румянца щипнула пару раз бледные и абсолютно невыдающиеся скулы. Подумывая чёрный фартук задевать куда-то, всё-таки оставила на себе, накинув поверх формы мастерку. Набрызгала себе за шиворот мамиными духами. Вдохнув их травяную ароматность, мысленно перечислила, сколько школьных правил я нарушу подобным возвращением с каникул, в смехе фыркнула и (что уж поделать? — не отвертишься никак) побежала в школу, напевая про себя скачущую "Tell it to my heart".* Совершенно не представляю, кто её поёт.

Из-за того, что мне всегда есть что напевать, ощущения от неприятных снов быстро сводятся лишь к странному послевкусию под нёбом. Как будто где-то в горле скребли-шевелили хозяйственным ёршиком для мытья бутылок из-под молока и кефира. Кстати, мыть их и сдавать в специальные пункты при магазине — после школы, одно из моих нелюбимых занятий. Но зато, за небольшими неудобствами в собственных делах раньше так не замечалось, что вокруг полная скукота, грязища и бардак. А за словцо такое Брэб меня когда-нибудь прибьёт!

…Опять мусорная оттепель расползается лужами, талыми пятнами. Почти осязаем туман. Придаёт измороси меховым шапкам и хмурым физиономиям тщетно идущих вперёд. Сырые утренние взгляды. Суровые женщины с мужскими лицами. Худющие, будто обглоданные до рёбрышек, невкусно пахнущие и пошатывающиеся мужички. Им нечего ждать от наступившего дня. Если только очередного послевкусия обиды. И почему я сама до этого дня не заострялась на том, какая бестолковость царит в нашей школе! Мне за своим французским некогда было взглянуть на толчею в раздевалке, где, как ни прячь укромно верхнюю одёжку, всё равно она останется без пуговиц и мелочи в карманах. И зачем дежурные учителя заставляют всех торчать в фойе и не пускают по кабинетам до "без пяти восемь", если должны быть возможности: непременно кому дать списать и пописать перед уроком?! Так уж нужно показывать, что вокруг нет свободы? А  дурацкая сменная обувь! Кстати, я о ней совсем забыла и теперь непринужденно парю по коридору в своих сапогах.

На стенке между учительской и актовым залом среди всяких "молний" вывесили стенгазету с новостями. Прохожу мимо, вслушиваюсь:

— Смотри, Энджи, какая-то дура малая заняла в этом году первое место!

— Да, Джули, а я, как ни пыталась, дальше школьных ни-ни… — в мою сторону обернулись две старшеклассницы.

Не знакомы, но колоритные: у одной круглые-круглые и несколько бесстыдные "зенки", вторая — физиономией и волосами, как непроглядная темнота. Чего это они так? Джи и Джу! Ладно, запомню вас на всякий случай, может, когда за "малую дуру" сочтёмся.

Вот и класс родной, в заставленном вазонами с бегониями, кактусами да традесканциями кабинете ботаники-зоологии-анатомии. Тут хоть чем-то заполняются пустеющие места вдоль бледно окрашенных стен. В других учебных комнатах одна обшарпанность запущенная наблюдается, как и по всей школе, перегруженной лишь учениками. Ну и что тут? Биологичка ещё не пришла! Значит, по исписанным, щербатым партам — бардак. Заводила Лекс выбрасывает руку с указкой подобно зарвавшемуся диктатору и периодически вскрикивает, будто указкой ему кой-куда тыкают:

— Tonight! Tonight!* – "Дотюнайкается" скоро, блин!

Его дружбан Том в этот момент с упоением тискает разгорячённую Адреву. Той всё нипочём, она лишь щупает у себя… ну, намного выше коленок. Фик целится от доски и в кого попадёт — "ракетками". Это швейные иголки (где стырил их, зараза?), вдетые в обрезки стержней от шариковых ручек и с конфетными обёртками на хвостиках. Сомнительное веселье! В данный момент великовозрастный идиот принялся запускать колющие штуковины в Сану, которая, визжа, норовила спрятаться за Тэм, та намного шире с заднего фасаду будет. А Беш, воссев на парту и разведя ноги в красных колготках (безвкусие какое!), вполголоса стала посвящать во что-то любопытную Лену:

— Тут чую, трахает кто-то! Вот сука! Поспать перед школой не дал.

Тоже нужное дело! Как говорится: кому — что. В моём же ряду, Индри и Натали, пытаясь изобразить "танец маленьких утят" (окончательно сдетинились, что ли?) закивали головами и теперь делают глазами знаки. Ага! У меня новый, он же старый знакомый сосед по парте, Янни: всклоченный, не выспавшийся и таращит на меня глаза. Пока вытаскивала из сумки зеркальце, Янни, уже заметив упавшую мне на щеку ресничку с пылинками туши на ней, решил подсказать:

— Хороший способ борьбы с ресницами, что еле держатся — взять пучком в пальцы и подёргать. Те, что слабые, отпадут мигом.