Будни жнеца душ

Гости

Для меня хорошая погода — это серое небо, ветер, отсутствие жары и дождь. Особенно всё это я обожаю во второй половине весны, когда уже окончательно прошли надоевшие холода, а летняя яркость ещё не пришла. Серое небо оттеняет зелень и придаёт глубины, ветер разносит ароматы и лепестки цветов, а дождь делает воздух немного сладким. В такие дни, если мне никуда не надо, я не ношу зонты и отказываюсь от наушников, чтобы промокнуть. Почему-то именно вот такой мокрой я ощущаю себя настоящей.

Этот день я могу назвать именно таким, идеально серым и мокрым.

Дожди идут уже неделю, и общая температура на улице немного понизилась, но не настолько, чтобы я вновь надевала куртку. Пожалуй, если бы я сейчас не торопилась, то наслаждалась бы всем этим великолепием в разы больше. Но раз пообещала прийти — значит, надо идти. Конечно, тот, к кому я тороплюсь, сам никуда не опаздывает, поздно как бы, но и заставлять ждать неудобно. Я обязательно научусь игнорировать удивительную способность интернета затягивать, но когда-нибудь потом.

Задорно шлёпаю мокрыми кедами и нарочно лезу во все лужи, ловя завистливые взгляды детей и укоризненные взрослых. Мокрые волосы неприятно липнут к шее, мокрая футболка тянет к земле, а в моём видавшем виды джинсовом рюкзаке надёжно хранится сюрприз для кое-кого.

Под гудки машин, чувства которых я так бездушно попрала, я пробегаю по проезжей части и наконец ныряю в арку — этакий предбанник старого, почти нежилого двора. Тут не играют дети на старой и скрипучей площадке, не лают собаки и не орут представители кошачьего рода. Тут можно встретить лишь неблагонадёжных личностей, которые бредут куда-то по тротуару и по жизни, или бабушку с пакетиком мусора. Двор здесь — полное отражение всей атмосферки: облупившиеся стены, разбитые окна и пожухлая даже ранним летом трава.

Отправляю в игнор косые взгляды старушенции, бредущей к помойке, и топаю по мокрому асфальту к пятиэтажке, которую словно выгнали из компании другие дома. Она стояла обособленно, и её даже ограждал невысокий сетчатый забор, делая из неё ещё большего изгоя среди никому не нужных старых построек. Почему этот двор не ремонтируют, не сносят, не замечают — загадка. Но имеем то, что имеем.

Вообще, благодаря своей работе я выяснила, что подобных полузаброшенных дворов много в нашем немаленьком городе. Слишком много.

Взбегаю по раздолбанным временем и отчаянными людьми ступенькам, отворяю деревянную дверь и попадаю в мир ещё более мрачный, чем тот двор. Камни, пыль, похабные надписи и полная разруха. Когда я сюда впервые ступила, решила, что провалилась во временную яму лет на двадцать назад. Сейчас же я привычно перепрыгиваю особо большие булыжники, задорно вскакиваю по лестницам на третий этаж и оставляю на одном лестничном пролёте надпись заготовленным ранее маркером: «Смерть тоже любит выходные». Да, я еще та вандалка.

— Я пришла! — весело постучав по грязнючей двери в квартиру 110, я зашла в захламлённую квартиру. И многим покажется, что здесь жутко, неуютно и прочее, но мне нравится. Здесь, вопреки всему, было уютно и тепло.

— Пришла таки, душечка, — ворчливый говор с лёгким акцентом, и передо мной появился тусклый дедок с задорным взглядом. Лев Захарович Зорамский, ярый любитель клубничного чая, комедий и шахмат. Умер от сердечного приступа, который, по его рассказам, произошёл во время того, как он соблазнял свою любезную соседку на вкуснейший чай собственного приготовления, но её чрезмерно ревнивый супруг воспринял это в меру своей мерзкой распущенности и решил, что скандал будет к месту. Тонкая душевная организация Льва Захаровича этого не выдержала.

Почему же он ещё тут, да и остался в таком не самом красивом месте, пожилой, но полный жизни мёртвый дедушка не объясняет, говорит лишь, что «захотелось так».

Мы познакомились, когда я по сердоболию своей широкой души выслеживала котёнка, чтобы того покормить, а Лев Захарович меланхолично наблюдал за приходящей весной. Котёнка я нашла, но тут же и повстречала потенциального преступника восемнадцати лет от роду, а дед Лев, как настоящий джентльмен, вступился за юную леди, то бишь меня, и просто-напросто скинул на неудачливого грабителя старый кирпич. Кирпич был трухлявым и не особо твёрдым, затылок детины же словно железным, а потому в данной стычке серьёзно пострадал лишь кирпич.

Так я познакомилась с очень удивлённым тем, что я его вижу, и одиноким призраком, которого вот уже три месяца навещаю и таскаю всякое разное.

— О, а я такое принесла, дед Лев! Но сперва чай, есть хочу.

— Разумеется, разумеется, тапочки надевай и айда в гостиную, всё ждёт тебя уже.

— Иду, только в ванную загляну, — каким-то чудом водопровод и электричество в этом заброшенном доме ещё работали.

Когда я это увидела в свой самый первый сюда визит и справедливо изумилась, Лев Захарович просто пожал плечами и сказал: — А пёс его ведает, мне и не интересно. Главное, что работает и меня всё устраивает. Тебе сколько сахара в кружечку, дешечка?

Он вообще был редким пофигистом.

Сполоснув ладошки, я поспешила к клубничному чаю и аромату знакомых печенек.

— Тётя Аля снова заходила?

— Агась, в этот раз просила избавить мужа от бессонницы.

— Как же вкусно она печёт, — я жадно закинула в рот разом две печеньки. М-м-м, тающее на языке песочное тесто, лёгкий сливочный привкус, приятный хруст.

Тётя Аля жила в соседнем доме и наивно верила, что здесь живёт что-то сильное, могущее исполнить её просьбы за взятки в виде выпечки. Лев Захарович, к слову, был не прочь побыть джином и помогал талантливой женщине по мере своих мёртвых сил.

Он покачал головой и включил патефон. Зазвучала старая пластинка — что-то лиричное, с хрипловатым женским вокалом и скрипкой. Даже не помня названия, эту мелодию я узнала сразу. Деда включал её раза три, и каждый раз я прямо ощущала от нее запах пыли, ванили и клубничного чая, что так любит деда Лев.

— Какие новости тут у вас?