Буфетчица для Комбайнёров

Глава 1

Пыльный, видавший виды «Икарус», прозванный в народе «скотовозом» за свою тряску и специфический аромат, высадил меня на автобусной остановке, больше похожей на заброшенный сарайчик с выбитыми окнами.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя, выжженная августовским солнцем степь, подернутая легкой сиреневой дымкой марева. Колхоз «Красный Рассвет». Звучало гордо, почти плакатно, но отсюда, с этой продуваемой всеми ветрами остановки, «рассвет» казался скорее выгоревшим дотла закатом.

Я, Зоряна Куделина, двадцатидвухлетняя обладательница огненно-рыжей копны волос, зеленых, как молодая трава, глаз и диплома повара-кондитера, оказалась здесь не по распределению и не в поисках лучшей доли.

Скорее, это был побег. От большого города, от липких объятий бывшего «покровителя» – толстого, лысеющего начальника треста общественного питания, который решил, что моя молодость и красота прилагаются к должности заведующей столовой. Когда его притязания стали слишком уж настойчивыми, а обещания «золотых гор» сменились откровенными угрозами, я просто собрала свой старенький фанерный чемоданчик, купила билет на первый попавшийся автобус, идущий в глушь, и вот – я здесь.

Тетя Груня, мамина двоюродная сестра, единственная моя родня, жила где-то в этих краях и когда-то звала в гости. Правда, было это лет десять назад, и адрес я помнила смутно.

«Милая, тебе куды?» – проскрипел рядом старичок в выцветшей гимнастерке, сгружая с крыши автобуса какой-то мешок.

«В «Красный Рассвет», дедушка. К Куделиной, Груне Игнатьевне. Не знаете такую?»

Старичок почесал седую щетину. «Грунька? Как не знать! Бой-баба, хоть и хворает нонче. Тебе, видать, в самый центр, к правлению. Токмо отсель далече будет, верст пять, не меньше. А попуток нонче не густо – вся техника в поле, страда ж, милая, страда!»

Страда… Слово это, такое емкое, такое весомое, я слышала и раньше, но только здесь, посреди этой раскаленной степи, под этим безжалостным солнцем, я начала понимать его истинный смысл.

Делать было нечего. Взвалив на плечо свой чемоданчик, который сразу показался неподъемным, я побрела по пыльной дороге в указанном направлении. Солнце пекло нещадно, ноги в городских туфельках вязли в пыли, а вокруг – ни души, только стрекот кузнечиков да заунывный вой ветра. Через час такой «прогулки» я была готова взвыть от отчаяния. Язык прилип к небу, платье промокло от пота, а рыжие волосы, обычно моя гордость, превратились в спутанную, липкую паклю.

И тут, словно мираж, из-за поворота вынырнул… комбайн. Огромный, красный, похожий на какое-то доисторическое чудовище, он медленно, но уверенно двигался мне навстречу, поднимая клубы пыли. За штурвалом сидел парень, молодой, широкоплечий, в выгоревшей на солнце кепке. Увидев меня, он притормозил, и его лицо, загорелое до черноты, расплылось в удивленной улыбке.

«Эй, красавица! Потерялась, что ли?» – крикнул он, перекрывая рокот мотора. Его голос был сильным, с веселой хрипотцой.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

«А ну, прыгай сюда!» – он махнул рукой в сторону кабины. – «Подвезу, куда скажешь. Негоже такой рыжей бестии по степи пешком мыкаться!»

Я с благодарностью посмотрела на него. Это был Клим Задорин, как я узнала позже, первый парень на деревне, передовик и гроза местных девчат. Он спрыгнул с комбайна легко, как кот, подхватил мой чемоданчик, словно тот был пушинкой, и помог мне забраться в тесную, пахнущую соляркой и горячим металлом кабину.

«Куда путь держишь, огненная?» – спросил он, снова усаживаясь за штурвал. Его синие, как васильки, глаза бесцеремонно разглядывали меня с ног до головы, и я почувствовала, как краска заливает мое лицо.

«К тете, Груне Куделиной. Она в «Красном Рассвете» живет».

«Грунька – тетка твоя? Ну, дела!» – присвистнул он. – «Знатная баба была, жаль, сдала в последнее время. А ты, значит, Зоряна? Слыхал, племянница у нее городская есть, рыжая, как ты. Значит, доехала все-таки».

«Доехала», – выдохнула я, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение. – «Спасибо вам, Клим…»

«Просто Клим», – подмигнул он. – «Для такой красавицы – всегда пожалуйста. А ты, Зоря, надолго к нам? Или так, погостить?»

«Пока не знаю», – честно ответила я, глядя на его сильные, загорелые руки, уверенно лежащие на штурвале. – «Может, и насовсем останусь, если работа найдется».

«Работа?» – Клим снова расхохотался. – «Да для такой девки, как ты, здесь любая работа найдется! Хочешь – в поле, хочешь – на ферму. А хочешь – ко мне в комбайн, помощницей! Будем с тобой вдвоем рекорды ставить, а ночами…» Он многозначительно замолчал, снова окинув меня своим наглым, оценивающим взглядом.

Я почувствовала, как снова краснею. «Я вообще-то повар-кондитер», – сказала я как можно строже.

«Повар?» – Клим присвистнул. – «Так это ж клад! Нам в полевой стан как раз буфетчица нужна! Старая Потаповна на пенсию ушла, а заменить некем. Мужики на сухомятке сидят, ворчат. А ты, Зоря, кабы согласилась… Да они б тебя на руках носили! И я первый!» Он снова подмигнул, и в его глазах блеснули такие озорные искорки, что я невольно улыбнулась.

Так, благодаря случайной встрече с Климом, я и оказалась буфетчицей на полевом стане колхоза «Красный Рассвет». Тетя Груня, действительно, сильно сдала, но моему приезду обрадовалась. Выделила мне маленькую, но чистую комнатку в своем домике и благословила на новую работу.

Полевой стан представлял собой несколько дощатых вагончиков, сколоченных на скорую руку, да навес со столами, где комбайнёры обедали и ужинали. Мой «буфет» был самым большим из вагончиков, с небольшой кухней и прилавком.

Первые дни я только и делала, что отмывала его от многолетней грязи и копоти, расставляла посуду, принимала продукты. Работа была тяжелой, но я чувствовала какое-то странное удовлетворение. Здесь, посреди этой бескрайней степи, под этим огромным небом, я дышала полной грудью.

Комбайнёры – молодые, сильные, загорелые мужики – быстро оценили мои кулинарные таланты. После пресной и однообразной еды старой Потаповны мои борщи, котлеты, пирожки и компоты казались им царским угощением. Они приходили в буфет шумной, голодной ватагой, и их грубоватые шутки, их громкий смех, их нескрываемое восхищение моей стряпней согревали мне душу.